Читаем Избранное полностью

Не дождавшись конца разговора, я вбежал в дом. Надо было сейчас же поделиться необычайной новостью с Аво. Выскочив на улицу, мы увидели Хорена. Он был в каком-то стареньком пиджачке, в брюках, заправленных в трехи, одет ну точь-в-точь как какой-нибудь батрак из усадьбы его отца. И, чего раньше с ним никогда не бывало, идет по селу, всех узнает и со всеми здоровается за руку.

Дед, от которого не ускользнули перемены, происшедшие с Хореном, сказал сквозь дым:

— Не я буду, если этого щенка не отделали в Баку. Он совсем разучился лаять.

Мы с Васаком кинулись разыскивать дядю Саркиса. Нашли его на участке кума Мухана. Они о чем-то громко разговаривали.

— Да, крепко обернулись дела в Баку, — донеслись до нас слова Саркиса.

— То-то Вартазаров сын ягненком приехал оттуда. — Мухан, довольный, потирал руки.

— Еще бы! Он, наверно, своими глазами видел, как Манташевым[52] и другим тузам по шапке дали. Там такие богачи, как его отец, за мышиную норку тысячи платят — и не спасаются.

Я толкнул Васака в бок:

— Какие новости! Какие новости!

— Так чего же мы-то ждем? — возбужденно крикнул Мухан. — Чтобы нашу землю да нам еще на ладони подали?

— Это уж спроси себя, — засмеялся Саркис.

— Дядя Саркис… — сказал Васак и замер.

Каменщик обернулся:

— А вам все надо знать, глазастые! Идите трубите по селу: в Баку свергли богачей, в Баку — Советская власть!

Утром, чуть свет, дед поднял меня:

— А ну, грамотей, вставай! Народ требует! Тебе работенка нашлась.

Я наскоро оделся.

Дед взял меня за руку, и оба мы вышли из дому. Аво увязался за нами. Мать стояла у порога, скрестив на груди руки. Она долго смотрела нам вслед.

Мы шли по селу. Было еще темно.

Из-за угла показалась маленькая фигурка Апета. Он шагал, ведя за руку Васака.

На помятых сном лицах блуждала улыбка.

Васак, поотстав от своего деда, толкнул меня в бок:

— Куда это нас ведут?

— Не иначе — казнить. За вчерашние слухи, — пообещал Аво, лукаво блеснув глазами.

Около лавки Ходжи толпились люди. Среди них я заметил Седрака, плетельщика сит Сако, курда Наби. Толпа расступилась, пропуская меня с дедом.

— Читай, — сказал дед, показав на листок, приклеенный к стенке дома тестом.

Листок висел высоко, буквы сливались, и я сорвался на первом же слово.

Кто-то притащил большой камень, прислонил к стене. Меня подняли, взгромоздили на него, а кузнец Кара Герасим поддерживал под мышки.

— «Братья крестьяне! Настал час…» — прочел я и почувствовал, как что-то тяжелое давит горло.

Я хотел откашляться, но и кашель застрял в горле. Меня словно душили. И как ни старался, ни единого звука из себя я не мог выдавить. А навернувшиеся на глаза непрошеные слезы закрыли от меня все буквы на листке.

Завоевать наши сердца было так просто — ведь жизнь нас совсем не баловала, никогда мы не слышали таких слов.

— Ну что там? — послышались позади обеспокоенные голоса.

Я вырвался из рук кузнеца и отбежал в сторону.

На мое место поставили Васака.

— «Братья крестьяне! — раздался в наступившей тишине звонкий голос Васака. — Настал час, когда мы окончательно должны сбросить с себя вековое иго помещиков-землевладельцев, ханов, беков, богачей…»

— Вот чешет так чешет! Как священник! Не даром, значит, родительский хлеб ест.

— Да тише! Дайте послушать!

— «От имени рабоче-крестьянского правительства, — все уверенней звучал голос Васака, заглушая все другие звуки, — я приветствую ваше пробуждение и вашу борьбу. Земля должна принадлежать народу…»

Дальше уже ничего нельзя было разобрать. Люди обнимались друг с другом, как и тогда, когда пришло известие о свержении царя.

— Вот это власть! Такая не подведет! — раздались голоса.

На шум вышел из ворот Вартазар, без пиджака и шапки, в широченных брюках, поддерживаемых на толстом животе двойными подтяжками.

— Что за веселье в такую рань? — спросил он, стараясь казаться спокойным.

— А мы тут прикидываем, выдержит ли твоя спина все удары, которые мы думаем вернуть сполна, — храбро заметил плетельщик сит уста Сако, подмигнув кому-то.

Поднялся смех, Вартазар, покусывая ус, поспешно удалился.

— Кто подписал эту бумагу, ты запомнил? — спросил я Васака, когда мы возвращались домой.

— А как же! Меня же не Арсеном зовут, я ведь не расплакался. Пусть Хорен плачет, и Цолак в паре с ним. А нам такие слова по душе.

— Это от радости, — попытался я замять неприятный разговор. — А ты уж рад стараться! Небось и другим расскажешь.

— Не знаю, как другим, — хитро сощурился Васак, — а Асмик обещаю рассказать, уж будь спокоен!

Аво шел за нами, задрав голову к небу, делая вид, что его в эту минуту больше всего занимает одинокое облачко, охваченное по краям, словно пожаром, багряным отсветом зари.

— Ну давай, Ксак, без дураков, — предложил я, не желая ссориться в такой день. — Если запомнил, скажи, кто написал эту листовку?

— Разве такое можно забыть?

Аво перестал наблюдать за облаком, которое уже горело, как камыш летом.

— Чрезвычайный комиссар по Кавказу Степан Шаумян.

Я хотел спросить, что это за «чрезвычайный комиссар» и кто такой Степан Шаумян, но, случайно взглянув на Васака, прикусил язык.