Подвиг деда высоко был оценен в селе. После этого он долго ходил под хмельком. Как же откажешься по такому случаю от магарыча?

Странные, непонятные вещи творятся на белом свете! Революция! Сколько разговоров, сколько надежд! Свобода для всех. Земля для всех. Хлеб и сытая жизнь тоже для всех. А Вартазар и Согомон-ага еще больше задирают носы. И власть опять за них.

Напрасно мы искали у деда ответа на волновавшие нас вопросы. Он или кряхтел и отмалчивался, или твердил одно:

— Неправда, наша возьмет! Революция-то, видно, до нас еще не дошла. Карабах — он на самом краю государства лежит.

Но не прошло и недели, как в деревню нагрянули власти, на этот раз из волостного правления. Они ходили по дворам и собирали подати. Их сопровождал головорез Самсон. Он знал потайные погреба во дворах и помогал извлекать оттуда припрятанные запасы.

— Где ты, шорник Андроник? — воскликнул дед, показывая на подходившего к нашему двору Самсона. — Открыл бы глаза, посмотрел, кем стал твой отпрыск на харчах Вартазара!

У нас ничего не нашли. Дед подтрунивал:

— Поищите хорошенько. Может, и карас с вином найдется. Давно этой влаги в рот не брал. Сами знаете, без нее и жизнь не в жизнь.

Самсон пригрозил деду:

— Замолчи, старый шут!

Но дед был невозмутим. Он водил их по дому, заставлял осматривать пустой хлев, сенницу без единой соломинки, двор без птицы и признаков живности.

Дед с каким-то злорадством показывал им все это.

Выпуская непрошеных гостей за калитку, он шумно вздохнул:

— Так и уходите ни с чем? Жаль! А я думал, может, клад раскопаете.

Самсон погрозил камчой.

Когда податные скрылись, дед хитро подмигнул им вслед:

— Дураков нет, чтобы хлеб в амбаре держать! Придите ко мне с добрыми намерениями, — такое угощение устрою, что век помнить будете. Чего-чего, а накормить гостей и напоить всегда найдем чем. Да сохранит бог погреб в сеннице!

Но дед, по обыкновению, хватил через край. Мне были известны богатства погреба, на которые он намекал: там лежало только шесть мер ячменя да несколько домотканых паласов из приданого матери.

Я досадовал на деда: нашел перед кем хвалиться! Мы-то ведь знаем, что хлеба не хватит и на два месяца.

Еще раз заглянув за дверь, дед сказал, все же понизив голос:

— Видели, каков Андроников отпрыск! Ищет дохлого осла, чтобы снять подковы. Недаром говорится: собака для того и лает, чтобы хозяин оценил ее усердие.

— Убили! Убили! — раздалось на улице.

В окно было видно, как народ бежал к дому деда Аракела. Я решил, что убили деда, и бросился туда же. У самых ворот стояла огромная толпа. Работая локтями и головой, я протолкался вперед и увидел распростертого на земле человека с проломленной головой.

Немного поодаль стоял бледный дед Аракел со скрученными за спиной руками. Лицо его было в ссадинах, белая борода местами потемнела от запекшейся крови.

Стоявший рядом со мной крестьянин тихо сказал соседу:

— Вот они, люди Керенского. Не лучше царских стражников!

— Человек день и ночь работает, спину не разгибает, семья на воде и черном хлебе сидит, а они, ироды, пришли и все выгребли.

— Не вынес, значит, старик… Нож до кости дошел.

В толпе я увидел Васака.

— Пойдем предупредим дядю Саркиса, — сказал я ему.

— Пойдем, — согласился Васак.

Выбравшись из толпы, мы побежали на край села, где у самого обрыва стоял дом каменщика Саркиса.

— Дядя Саркис, прячьте все, сейчас стражники придут! — крикнули мы, едва переступив порог.

— Пускай идут, — с усмешкой отозвался дядя Саркис, — пусть досыта наглядятся на голые стены.

Мы осмотрелись. Со стен сорваны все паласы и коврики, бочка, в которой держат муку, пуста. Куда-то исчезли даже виноградный сушняк и кизяк, которым топят печь и тонир.

— Что там наш миротворец намудрил? — спросил дядя Саркис.

— Оглоблей хватил стражника, — ответил Васак.

— Вот уж не ожидал от него! — сказал Саркис, нахмурив брови. — Каталажки боялся, а теперь каторги не миновать. В Сибирь загонят беднягу.

На следующий день деда Аракела увели. Мы с Васаком провожали его далеко за село.

Шел дождь, мелкий, частый дождь, как и тогда, когда вели моего отца.

Дед Аракел шагал между двумя вооруженными конвоирами. Увидев нас в толпе, он крикнул:

— А-а, женихи!.. Присматривайте за внучкой!

— Хорошо, дед Аракел, — отозвались мы, — присмотрим!

Вокруг была тишина, как и тогда. Так же из ущелий тянуло холодом. И мне почудилось, что я слышу глухой звон кандалов.

VI

На рассвете, когда наш новый голосистый петух пропел вторую песню, а третью пока донашивал в горле, я услышал во дворе легкий звон. Так позвякивают монеты на голове Мариам-баджи.

Я выбрался из-под одеяла, на босу ногу нацепил трехи, вышел на крыльцо. Было еще темно. Впотьмах мать мела двор. Мариам-баджи стояла рядом.

— Слыхала новость, соседка? — долетели до меня слова.

Я замер, весь превратившись в слух.

— Вартазаров сын явился!

При этом она сунула палец в рот, облизнула его и снова показала. По принятой стародавней азбуке это означало — совсем бедный, голенький.

Подобная новость так не вязалась с представлением о Хорене, что я сначала не поверил своим ушам.