Читаем Избранное полностью

Высунувшись из окна автомобиля помахать на прощание, она увидела, что мать все еще стоит с протянутыми к ней руками на веранде, очертания ее лица расплылись — машина объехала клумбы, где теперь вместо роз росли тыквы и кукуруза, миновала железные ворота, где теперь на посту стоял японский солдат, понеслась по пустой улице, где после бомбежки от домов остались руины, углубилась в холодную ночь, пропитанную запахом сосен, и взмыла на холодную скалу над Гонконгом; жемчужины ожерелья казались ледяными, холодный ветер гнал пар ее дыхания обратно в лицо, а «ягуар» с ревом взбирался все выше и все быстрее мчался по крутой дороге; казалось, он уже не подчинялся ей, не слушался руля и педалей; лучи фар дрожали в пустоте и устремлялись к небу, вырывая из темноты монастырь на вершине скалы.

— О нет, нет, нет! — в тревоге закричала она, чувствуя, как ее несет в пустую высоту, но ветер загнал ее крик назад, в горло.

Лицо ее окаменело.

— Нет, я этого не сделаю! — крикнула она монастырю, изо всех сил нажала на тормоз и вцепилась в руль.

Тормоза завизжали, машина замедлила ход, задрожала, потом развернулась и, оседая на один бок, заскользила вниз на бешеной скорости, заставившей ее сначала улыбнуться, потом засмеяться, потом ликующе закричать, а «ягуар» тонул в ночи, воздух бил ей в лицо и сдувал в сторону свет фар; Гонконг розоватой дымкой летел ей навстречу, машина все глубже и глубже погружалась в зыбкую темноту.

Когда она въехала в порт, в тумане стонал пароход. За пирсом мелькнул огонек фонарика, и у самых ног она увидела лицо лодочника.

— На пароход, мадам?

— Да, вон на тот. И побыстрее.

Лодчонка лавировала в лабиринте клочьев тумана. Стон корабля доносился все отчетливее, и вскоре она различила темную громаду. Весла замерли, и лодчонка ударилась о борт громады. Она заплатила лодочнику и осторожно поднялась по трапу.

Когда она вышла из каюты, пароход, непрерывно сигналя, уже двигался, вся палуба была скрыта в тумане. На ощупь она нашла поручень и, облокотившись, посмотрела вниз. Пароход был маленьким грузовым судном, и вода плескалась совсем рядом — казалось, чтобы коснуться ее, достаточно лишь опустить руку. Она слышала, как нос суденышка разрезает волны и они лепестками соскальзывают с боков парохода. Потом море внезапно поднялось к ней, внезапно дохнуло ей в лицо, и она наклонилась вперед, чтобы почувствовать его чистоту, его холод, его запах — запах чрева, и его вкус — вкус слез.

— Море — наша мать, — вслух сказала она и вдруг замерла, ссутулившись над поручнем; внутри у нее похолодело, по коже побежали мурашки — кто-то стоял за ее спиной и наблюдал.

Медленно повернувшись, она увидела простертые к ней руки, поблескивавшие в тумане глаза, тусклое сияние золотых серег и морозную дымку меха.

— Мама…

Руки упали, бледное лицо приблизилось.

— Здравствуй, Конни.

Они обе стояли по пояс в тумане и смотрели друг на друга: одна вся в белом, другая — в черном.

— Почему ты здесь, мама?

— Потому что и ты здесь, Конни.

— Неужели мы не можем существовать каждая сама по себе?

— Нет. Я уже пробовала.

— Оставь меня! Уйди! Разве ты мало меня мучила?

— Конни, Конни, я всегда желала тебе добра!

— Не прикасайся ко мне!

Ее руки упали в туман.

— Ты не изменилась, Конни.

— Нет, изменилась!

— Ты всегда была бессердечным ребенком — и осталась им.

— Ты научила меня бессердечию, мама. Ведь я была нежеланным ребенком — это ты помнишь?

— Но я пыталась любить тебя…

— Нет. Ты всего лишь пыталась быть доброй, пыталась обуздать ненависть ко мне, но ты никогда не была той матерью, которую я создала в своем воображении. Когда я не смотрела на тебя, ты превращалась совсем в другого человека, — человека, который внимательно разглядывал меня и ненавидел. Так было, когда я была маленькой. А когда я выросла, ты даже перестала притворяться и вела себя так, словно я была уродом, а ты по доброте душевной — так и быть! — присматривала за мной.

— А разве на самом деле ты не урод?

— Да, мама, урод, страшный урод. Твой урод.

— Тогда ты должна пожалеть меня. Подумай, каким тяжким грузом на моей совести была ты все эти годы…

— …и каково тебе придется в будущем — еще много лет, потому что я все равно буду с тобой.

— Как ты можешь улыбаться!

— Почему я должна жалеть тебя, мама? Я ведь не плод твоей жалости, я плод твоего тщеславия, твоей порочности, твоей жестокости и твоей похоти. Я — все то зло, которое ты носишь в себе. И когда ты ненавидишь меня, ты ненавидишь свое зло. И я буду рядом с тобой до самой твоей смерти.

— Так ты поэтому последовала за мной? Поэтому приехала в Гонконг?

— Не бойся, я не убью тебя, мама, — во всяком случае, не сейчас.

Туман сгущался, и теперь они стояли в нем по грудь.