Читаем Избранное полностью

— Но ведь я не желал ей зла! Я никогда не желал ей зла! — выкрикнул он, молотя кулаками по столу. — Я люблю ее и только сейчас понял, как я ее люблю! Ведь мы были счастливы. Я бы сделал что угодно, лишь бы уберечь ее от того, что произошло. Но раз уж так вышло — пусть. Я не жалею. Мне сейчас тошно, но я рад, что это случилось. Да, я рад!

Наступила тяжелая пауза, и Пепе повернулся, чтобы уйти и не видеть эти конвульсивно вздрагивающие плечи.

— Нет, погодите! — воскликнул Мачо. — Не уходите, мистер Монсон. Извините меня. Я не спал несколько ночей подряд. Я беспокоился за Конни, я действительно беспокоился. К черту ее отца! Мне наплевать, если он и провалится на этих дурацких выборах! Я знаю, вы правы — я не должен пытаться увидеть Конни сейчас, и я не буду. Ей нужно время, чтобы прийти в себя. Но передайте ей, пожалуйста, что мне надо сказать ей что-то очень важное. Вы скажете ей, что я жду ее? Нет, не здесь. Я сегодня же утром уеду из гостиницы. В Гонконге у нас есть знакомые — семейство Валеро. Передайте Конни, что она в любой момент может связаться со мной через них. И еще скажите ей, что нам с ней вовсе необязательно возвращаться домой. Мы куда-нибудь уедем, куда она пожелает. Вы передадите ей все это, мистер Монсон? Пожалуйста!

Это последнее «пожалуйста», словно нажатием кнопки, вернуло на его лицо прежнюю улыбку.

— И поверьте мне, я глубоко тронут вашей заботой. Я так рад, что у Конни есть друг. Но все же скажите этой идиотке, что у нее есть еще и муж, ладно?

Уже в дверях, повернувшись, чтобы попрощаться, Пепе увидел, как молодой человек в синем костюме и полосатом галстуке упал в кресло и закрыл глаза дрожащими руками. Он больше не улыбался.

В ярко освещенной комнате все пел и пел проигрыватель.

Впервые они встретились в 1939 году на каком-то политическом банкете в одном манильском кабаре. Ему только что исполнилось двадцать, ей тогда, пожалуй, уже перевалило за сорок. Была душная летняя ночь, и Мачо с отцом стояли у окна, глядя, как политические деятели скользят в танго со своими женами; отец и сын чувствовали себя довольно одиноко среди приглашенных. Мимо них проплыла пара: сеньора де Видаль в объятиях мужа. Супруги остановились, чтобы поговорить со старшим Эскобаром. Мачо был представлен Видалям и вскоре остался наедине с сеньорой, так как его отец и ее муж под руку удалились наверх, где играли в рулетку. Мачо нимало не сомневался, что муж сеньоры сказал ей что-нибудь вроде: «Давай подойдем к Эскобарам. Им скучно, а это никуда не годится. Старик, знаешь ли, контролирует немало голосов на юге. Я позабочусь о нем, а ты возьми на себя мальчика». Тем не менее он был очарован жизнерадостной Кончей Видаль, которая восхитительно выглядела в тончайшем синем платье без рукавов и с голубоватыми бриллиантами в ушах. Она посочувствовала ему — здесь нет молодых женщин, с которыми он мог бы потанцевать; он пригласил ее на танец и почувствовал себя очень большим и неуклюжим, когда заключил в объятия ее хрупкое и чуть влажное тело.

Около полуночи, когда отец вернулся в зал, Мачо снова стоял один у окна: сеньора переодевалась для любительского концерта, который давали супруги политических деятелей. Она сказала, что участвует в танце «вместе с целой дюжиной сенаторских жен и с гроздью бананов на голове». Но Мачо с отцом уехали до начала концерта: отец хотел успеть на утренний пароход и отнюдь не собирался проводить последнюю ночь в Маниле, глядя на виляющие зады сенаторских жен. Когда «два Телемаха» (отец и сын носили одно и то же классическое имя — Телемако) выходили из зала, их провожало немало внимательных взглядов. Они оба были хороши собой: высокие, с нагловатыми глазами, в одинаковых белых шелковых костюмах, темно-синих рубашках и голубых галстуках. Отец Мачо на прощание обвел все собрание презрительным взглядом: южные плантаторы недолюбливали «правительство в Маниле».