Читаем Избранное полностью

Пока всадники едут в строю, придерживая коней, трудно узнать: под кем лучший конь? Пока клинок в ножнах, не скажешь, и каков всадник.

Но вот ринулись в атаку. Только тогда выявляется отвага всадника и коня.

Как часто мы раскладываем людей по полкам, не проверив их атакой, по одной угодливой улыбке.

Кусок пирога

Он рвал и метал. За правду костьми мог лечь. Крепкий, молодой здоровяк, пишущий стихи.

Но вот его заметили, пригрели. Теперь он при должности. Сам начальник и творит зло.

Оказывается, ему нужен был пирог. Дорвался до него, подавился первым же куском. Хорош правдоискатель!

Вкусен пирог, бывший правдоискатель?

От избытка любви

Пришвин в своих рассказах приводит забавный случай: как однажды, играя с ребятами, один взрослый прикрыл его, маленького, подушкой и чуть совсем не задушил его…

Случается, что медведь от избытка любви душит в объятиях медвежонка. Уж не у того ли любвеобильного медведя, задушившего в объятиях собственное дитя, стянули мы ту зловредную «подушку»…

Что касается меня: я благодарен своей судьбе. Меня не обласкает медведь. Подушкой меня не прикроют. Мне не грозит смерть от ласки!

Он же раскаялся

Когда исключили из комсомола друга, с которым был неразлучен, он первым попросил слова. Достал комсомольский билет, поднял над головой, сказал:

— Я изменил этому билету. Был недостаточно бдителен. Судите меня строго…

Его не стали судить, учли чистосердечное признание.

Получилось так, что друга восстановили, оказалось — его оговорили.

И снова он первым попросил слова. Вынул комсомольский билет, сказал, что изменил ему, не защитил товарища в трудную минуту. И снова требовал:

— Судите меня строго.

Его снова не судили — он же раскаялся.

Талант

Я видел, как он говорил по телефону. Тихо, очень тихо, едва разжимая губы, нарочито невнятно…

Перед моим мысленным взором возникал тот, кто в конце провода. С кем говорил мой приятель. Конечно, он весь внимание, весь в трубке.

Смысл такого рода разговора по телефону я постиг, когда однажды сам оказался на конце провода. Впиваясь в трубку, вылавливая каждый им произнесенный звук, я поймал себя на том, что я весь во власти этого тихого голоса, этой трубки, прижатой к уху.

Этот человек рос и рос, продвигаясь по служебной лестнице вверх, не меняя тона разговора, по-прежнему заставляя слушателя впиваться в трубку.

Такой прием. Прием, заряженный аккумулятором гипноза огромной мощности. Талант!

К сожалению, он был писателем. И очень маленьким. Но выдающийся талант карьериста потянул за собой маленький талант писателя.

Кресло

Кресло было старое, с облезшим плюшем на сиденье и потертыми деревянными подлокотниками. Оно стояло в парикмахерской и ничем не выделялось среди других таких же кресел, не отличавшихся свежестью. Разве только планкой, протянутой от одной ножки к другой.

За этим креслом работал сам заведующий. Впрочем, планка была не только для украшения. На ней мастер разминал то одну, то другую ногу. Вот и все преимущество!

Как-то заведующий ушел в отпуск. В парикмахерской было три мастера. Одна женщина и двое мужчин.

Началась война между мастерами за кресло с планкой. Женщина еще куда ни шло, она быстро вышла из игры. Была молода, недавно поступила на работу, ей вроде не по рангу кресло. Зато два других мастера, оба солидные, в возрасте, сшиблись лбами, понося друг друга последними словами. Все из-за кресла с планкой. Притом на один месяц. А знали они друг друга десятки лет до этого.

Кормил до усов…

Есть возраст, когда мы живем в «долг» у общества. Но есть и возраст, когда с лихвой возвращаем долги, и даже нарабатываем на старость.

Все эти подсчеты, надо думать, ведутся не только ради отвлеченного научного интереса. Иначе зачем считать?

А как же быть, если долги не возвращаются, не нарабатывают на старость? Если живут по поговорке: «Кормил до усов — корми и до бороды»?

Когда молятся двум богам…

Когда молятся двум богам одновременно, обоих обманывают. Вспомним притчу об Амбарцуме, старом армянине из Карабаха.

Арабы, захватив наши горы, заставили народ принять ислам. Часть населения бежала, оставшиеся, чтобы уцелеть, приняли ислам. Пришел принять ислам и старый Амбарцум. Ему сделали все что положено. Но тут увидели у старика на груди под рубахой крест.

— Дозвольте оставить, — взмолился старик. — Я одной ногой в могиле стою. Коли на том свете Иисус выйдет навстречу, расстегну рубаху — покажу крест. Магомет выйдет — расстегну портки…

По притче Амбарцуму отрубили голову. Мы не в средние века живем, голову отрубать не будем, но наказать как следует за двоевластие должны.

Его след

Он не каменных дел мастер, его руки не венчают тонким орнаментом фронтоны наших домов. Он не токарь, не шлифует детали, которые потом войдут в организм машины. Он не учитель, не оставляет в незащищенном юношеском сердце свой неизгладимый след…