Это — если не звучит сентиментально — цветы от меня на могилу Эдо.

Перевод В. Мартемьяновой.

Из сборника «Кто шагает по дороге», 1972

НЕНАВИСТЬ

Геленка не могла уснуть. За окном светила луна, и по ковру двигались причудливые тени. Мама сказала бы: Гела, ведь это всего лишь луна, ветер и яблоня под окном. А это были зверюшки и корабли, берега и пристани, и всё двигалось, шептало и рассказывало разные истории. «Как хорошо не спать», — подумала она и презрительно посмотрела на Каролко, который по-детски посапывал во сне: спит и ни о чем не знает. Да если бы он и не спал, все равно ничего бы не знал, он маленький и глупый. Видит лишь то, что можно потрогать руками, и все, что видит, хочет ухватить. Крикун надутый. Избаловали его, и мама, и этот, как будто он какой особенный. Ей он не нужен, обойдется она и без него, и без всех остальных тоже. Гела снова погрузилась в шепчущую сказку: это серебристое, очень легкое движение волновало ее, она была одна в чужом, незнакомом краю. Но вдруг луна скрылась за тучей, и все исчезло: пальмы, берега и парусники. Повернувшись на бок, она старалась уснуть. Но спать не давала ясная мысль, что она не должна заснуть, пока не вспомнит про что-то очень важное. Потом вспомнила: ведь я же несчастна. Несчастная девочка, сказала сегодня бабушка. Гела провожала ее на вокзал, и там бабушка сказала: несчастная девочка. Лучше всего, если бы ты прямо сейчас поехала со мной. Только у бабушки нет денег, на дорогу и то ей мама дала, да и больна она. Поэтому и не взяла ее с собой. Ой, не знаю, как-то тут у вас будет, сказала бабушка. А потом добавила: сиротка моя. Бабушка любит ее больше, чем Каролко. Это она точно знает. Такие вещи сразу чувствуешь. Бабушка справедливая. Мама не такая справедливая, но это еще можно вынести. А он совсем несправедливый, все время только кричит, а на нее — никакого внимания, только этого дурачка Каролко и видит. Да, действительно, есть от чего быть несчастной. Никто ее не любит, кроме бабушки, а та приезжает очень редко.

Мама ей даже коминарки[7] сшить не может, хоть они уже у всех есть. Теперь маме все недосуг, теперь для Гелы ни у кого нет времени. В лучшем случае — время есть для Каролко, пусть им подавятся, этим дурачком. А позавчера мама влепила ей пощечину вовсе без всякой причины, только потому, что была не в духе, мама теперь постоянно не в духе. Из-за каждой мелочи — крик. И волосы покрасила, совсем не узнать. В воскресенье они с Катой сидели под яблоней и видели, как мама, разодетая, отправилась в город, а Краличка потом говорила, будто через забор они слышали: посмотрите-ка на Шуянку, ишь как задом крутит, щеголиха. И ей было очень стыдно перед Катой, хотя Ката и славная. А потом Ката сказала: у вас дома кромешный ад. Ад?! Да, Краличка сказала, у Шуянов опять ночью ад был, хоть бы детей пожалели. И Ката жалела ее и всё хотела узнать, что это за ад. Ката очень любопытная и любит сплетничать. А вообще-то она хорошая.

Под окном скрипнула калитка. Или ей показалось? Нет, сейчас и шаги слышны. Это он. Она знает его шаги, они как будто угрожают всем и всему. Открывает двери. Может, и сегодня у нас будет ад кромешный. Позавчера она слышала крики лишь в полусне. Как это бывает, когда дома ад? Да уж, конечно, ничего хорошего. Можно чуточку приоткрыть дверь. Тогда будет слышно. Она и боялась этого и знала, что все-таки приоткроет дверь. Гела сделала только маленькую щелочку и осталась стоять у дверей. Через щель была видна распахнутая кухонная дверь, свет из кухни освещал темный коридор. Она подумала, что надо бы надеть тапочки, а то простудишься. Но сообразила, что сейчас самое важное — узнать всё. Она отчетливо слышала каждое слово, представляла себе, как отец пьет кофе, а мама в ночной рубашке стоит у газовой плиты.

— Как зверь, — сказала мама.

А он ответил:

— Давай теперь, ори.

И мама:

— И буду орать.

А он:

— Ори громче, но можешь и по морде схлопотать.

— Герой, — сказала мама. Гела представила, как мама стоит там, сложив руки на груди, и, хоть вся трясется от холода и страха, все-таки говорит насмешливо и вызывающе. — Всему свету расскажу, какой ты герой.

— Много ты понимаешь, — сказал он.

— Врун, — сказала мама. — Всех за нос водишь. Строишь из себя бог знает что, а сам всего-навсего пьяная скотина.

— Осади, — сказал он.

Теперь это уже выглядело опасным. Гела очень хотела, чтобы мама перестала. Но знала, что мама этого не сделает. Что делать, как устранить опасность? Она могла бы помолиться, бабушка учила ее, когда она была совсем маленькая, ангел мой — страж, да только это наверняка не поможет, да и молитву эту она уже не помнит.

И мама повторила:

— Зверь.

Он загремел стулом. Наверное, встал.

— Ну-ка повтори, — сказал он.

Она видела, как в освещенный прямоугольник продвинулась тень. Это тень от маминой головы. Она ясно видела накрученные волосы. Мама наверняка отступает к двери, боится. Гела зашептала: не говори больше ни слова, мама, иди ко мне, мамочка. Я уже не хочу знать, что такое ад.