Читаем Избранное полностью

«Если бы у меня было столько своих денег, — продолжает он размышлять, — сколько мне доверяют, я не был бы посыльным в семьдесят лет. Но раз так угодно богу, значит это хорошо!»

Снег стал падать крупными хлопьями. Старик поминутно вытирает лицо.

«Мне остается еще, — думает он, — всего полмили! Чепуха! Тоже мне расстояние! Гораздо меньше, чем я прошел!»

Он оборачивается. Не видно уже ни городской башни, ни костела, ни казармы. «Ну, Шмарье, двигай!»

И Шмарье «двигает» дальше. Старые ноги увязают в мокром снегу, но он продолжает идти. «Слава богу, нет сильного ветра!»

Сильным у него, видимо, назывался бы ураган. Ветер достаточно силен и дует прямо в лицо, так что у старика захватывает дыхание. На старые глаза навертываются слезы и колют, как иглы. Но глазами он страдает давно.

«На первые же деньги, — говорит он себе, — надо купить дорожные очки, такие большие, круглые, чтоб они совсем закрывали глаза. Если будет на то божья воля, — думает он, — я куплю их! Были бы только каждый день поручения, да подальше! Ходить, благодарение богу, я еще могу, так я уж сэкономлю на пару очков…» Ему нужна была бы, пожалуй, и какая-нибудь шубенка, меньше кололо бы в груди… Но пока у него еще есть теплый кафтан! Если б только он не расползался по швам, он был бы еще совсем хорош. Старик довольно улыбается. «Это, — думает он, — не нынешние кафтаны, сшитые на живую нитку из бог знает какого материала. Это старинный ластик, который меня переживет! И без разреза сзади, это тоже хорошо, полы не разлетаются во все стороны… А спереди полы запахиваются на целый аршин!.. Шуба, разумеется, лучше, — думает он дальше. — В шубе тепло, очень тепло. Но все-таки сначала очки. Шуба хороша только зимой, очки же нужны круглый год. Летом, когда ветер гонит пыль прямо в глаза, еще хуже, чем зимой! Итак, решено: сперва очки, а потом шуба».

Если б только бог помог и он окончил приемку пшеницы… Четыре злотых он, наверное, за это получит.

И он плетется дальше. Мокрый снег хлещет ему в лицо, ветер становится все крепче, а в боку колет все сильнее.

«Если б только переменился ветер! Впрочем, — думает он, — так лучше. На обратном пути я больше устану, и тогда ветер будет дуть мне в спину! О, тогда я зашагаю совсем по-иному! Все продумано! На душе легко!»

Однако старик вынужден на минуту остановиться, чтобы перевести дыхание. Это немного пугает его.

«Что такое со мной? Мало вьюг и непогод перенес я, когда был кантонистом?» — спрашивает он себя грустно и немного испуганно.

И он вспоминает то время, когда был николаевским солдатом. Двадцать пять лет действительной службы, не считая того времени, когда он был кантонистом. Он достаточно походил в своей жизни, помаршировал через горы и долы, в снег и мороз, в лютые вьюги. И в какие вьюги! В какие морозы! Деревья трещали, птицы падали на лету, а русский солдат шел свежий, здоровый и при этом еще пел песенку и отплясывал трепака или камаринскую!

Мысль, что он вынес целых тридцать пять лет военной службы, пережил все горести и напасти, выдержал ветры, снег, нужду, голод и жажду и здоровый вернулся домой, эта мысль возвышает его в собственных глазах. Он гордо вскидывает голову и бодро шагает дальше.

— Ха, ха! Ну, что для меня такой морозец? В России, кажется, бывало посерьезнее!

Он все идет и идет. Ветер чуть-чуть слабее, темнеет. Скоро ночь.

«Тоже мне выдался день, — думает он. — Оглянуться не успеешь — и стемнеет!» И он старается прибавить шагу, чтобы ночь не застигла его в пути. Недаром ходит он по субботам в синагогу изучать тору[9]. Он знает, что «надо выходить и возвращаться вовремя».

Он немножко голоден, а у него такой характер, что, когда он проголодается, ему становится весело. Он знает, что аппетит — вещь хорошая: купцы, у которых он на посылках, постоянно жалуются, что у них нет аппетита. Они никогда не хотят есть! У него, слава богу, есть аппетит! Разве только, когда он нездоров, как, например, вчера: хлеб показался ему кислым.

«Какой там кислый! Солдатский хлеб! Когда-то, может быть, в былые времена он мог быть кислым. Но теперь русские пекут такой хлеб, какой еврейским пекарям и не снился». Он купил совсем свежий хлеб! Это было одно удовольствие — резать его. Но он действительно был нездоров, какой-то озноб пробирал его кости.

Правда, хвала тому, чье имя он недостоин произносить, это с ним случается редко!

Сейчас у него снова появился аппетит, а в кармане есть хлеб с кусочком сыру… Кусочек сыру ему дала жена купца, дай бог ей здоровья! Она таки настоящая благодетельница, у нее еврейское сердце.

«Если бы только она так крепко не ругалась, — думает он, — она была бы совсем славная женщина!.. — Старик вспоминает свою покойную жену. — Точь-в-точь моя Шпринце! У нее тоже было доброе сердце и такая же привычка браниться. Кого бы из детей я ни отправлял в люди, она ревела в три ручья, хотя дома она проклинала их всеми библейскими проклятиями! Что уж говорить, — вспоминает он, — когда кто-нибудь из них умирал! Она целые дни каталась по полу, била себя кулаками по голове.