Злому духу и в голову не приходило, что перед ним евнух. И вот он садится рядом, начинает балагурить, улещивать его, сыплет шутками и непристойностями. А евнух хоть бы улыбнулся, ведь он ни слова не понимает. Злой дух даже охрип. Первый раз ему с таким трудом дается цадик. Злой дух свистнул — и, не приведи господи, откуда взялось столько женщин: и важных, и простых, и молодух, и всяких других особ женского пола. Приближаются пара за парой, как «нечистые» птицы к Ноеву ковчегу. И одеты: кто в кринолине, кто без кринолина, одна вся закутана, и лицо даже закрыто, а другая — чуть не голая. И у каждой своя повадка: и смех, и слезы, и крик, и брань, но все их усилия — как об стену горох. Злой дух обливался потом, колол бы весь день дрова, и то бы так не устал, а евнуху хоть бы что… Злой дух свистнул второй раз — и появилась сама Рохов-распутница[4] — но евнуха ничем не проймешь, хоть лопни! «Последнее средство осталось, — подумал злой дух, — массаж! Уж я его потру!» Схватил он евнуха и ну его мять, гнуть, трясти, колотить — и все без толку! Злой дух так долго трудился впустую, что у него подкосились ноги и, засопев, как гусь, он упал замертво.

Того только и надо было тридцати шести праведникам. Они раздобыли тридцать мотков восьмикратно сплетенных цицес[5] и связали ими злого духа; потом взяли у резника нож, зарезали искусителя, сунули к пекарю в печь и сожгли дотла. Пепел они собрали и, когда поднялась сильная буря, развеяли его на все четыре стороны.

На небе — ликование, на земле — счастье; жизнь как в раю. Прекратились войны между народами, перестали ссориться мужья и жены — кочерги и лопаты стали служить только для выпечки халы, цари распустили по домам солдат, а ружья подарили для забавы маленьким детям, пушки же отправили в деревню, пусть стоят пугалами на огородах. Никому тогда не возбранялось тыкать пальцами в эти пушки, смеяться, издеваться над ними сколько душе угодно. На земле наступили мир и благоденствие. Веселись, не тужи!

Все бы хорошо, да только свадебный балдахин как стоял в уголке в синагоге, так и оставался там, никому не нужный. Все мужчины превратились в отшельников, все женщины — в скромниц и недотрог: круглый год — не подходи! Раввины, канторы[6], служки, сваты и музыканты остались без дела: о помолвках, о свадебных пирах, о подвенечных платьях, о приданом и не вспоминают. Все только и делают, что молятся.

И мир призадумался: как же так? Никто не родится, а умирают по-прежнему. Неслыханное дело! И действительно, бог знает, что было бы, если бы не холмский меламед!

Вот послушайте историю.

Еще до совещания тридцати шести праведников какой-то холмский меламед почувствовал, что его головой завладели греховные мысли. Пошел он в синагогу, но вот напасть: дьявол-искуситель за ним. К цадику поехал, что ж, дьявол-искуситель охотно сопровождает его. Отправился в микву[7], бездельник хоть и зажал нос, но не отстает. Увидел меламед, что дело плохо, что у него и учеников могут забрать, и решил скрыться в лесу, далеко-далеко от людей.

Семь лет провел он в чащобе, спал на голой земле, питался одними кореньями и все читал псалмы и Зоrap[8]. Он так отощал, что его можно было продеть в игольное ушко, и стал таким прозрачным, что его и не видно было. Просто в невидимку превратился, понимаете?

Тогда меламед решил вернуться обратно к людям. Ему казалось, что дьявол-искуситель расстался с ним навсегда и можно спокойно ехать домой. Но только он вышел из лесу, как подул ветер и поднялся страшный ураган. Именно в этот момент тридцать шесть праведников развеяли прах злого духа на все четыре стороны. И у меламеда, не про вас будь сказано, запорошило левый глаз. Вот так история! Левый глаз начал видеть такое, помилуй бог, весь мир обойдешь — не увидишь… От левого глаза заразился правый. Потом порча проникла в голову, а за ней и в сердце. Что тут долго говорить, холмский меламед оказался целиком во власти злого духа и когда вернулся к людям, то, можете не сомневаться, заразил весь мир.

Мой дед, да будет ему земля пухом, который рассказал мне эту историю, утверждал, что, не будь холмского меламеда, и нас бы на свете не было. И случись где-нибудь свадьба или родись ребенок, дедушка всегда приговаривал: «Тут не без холмского меламеда! О, холмский меламед сидит в каждом из нас!»

Посыльный

Пер. М. Лещинская

н идет, и ветер треплет полы его кафтана и белую бороду. То и дело хватается он правой рукой за левый бок. В боку все время покалывает. Но он не хочет себе в этом признаться, он внушает себе, что только ощупывает боковой карман.

Не потерять бы только контракт и деньги! — вот единственно чего он немного страшится.

«А если даже и колет, так это же пустяки! У меня еще, слава богу, достаточно сил для такой дороги. Другой в моем возрасте уже и версты не пройдет, а я, хвала господу, не нуждаюсь ни в чьей помощи и сам зарабатываю свой кусок хлеба… Да славится имя господне, люди доверяют мне деньги!»