Вот он уж, кажется, на правильном пути, но тут, как нарочно, что-то отвлекает его и приходится начинать все сызнова.

Наконец Хаим-Борух решил поговорить с ним, долгие годы ему.

Это, однако, не так легко было сделать.

В первый раз рабби не расслышал, задумался. Во второй раз он только покачал головой, не поймешь к чему. В третий раз он наконец заговорил:

— Гм! Было бы, конечно, неплохо…

Но в это время кто-то вошел в дом и помешал ему.

Однажды Хаим-Борух специально поехал к рабби и спросил:

— Ну?

— Ну — ну! — ответил рабби, и все.

Как-то случилось, что, сидя накануне субботы у рабби, Хаим-Борух вздохнул.

— Не дело, — рассердился рабби, — мой хасид не должен вздыхать. В самом деле, зачем ему вздыхать?..

— Да вот, дрожжи… — начал Хаим-Борух.

— Евреи повсюду уже испекли халу, — перебил его рабби. — В пятницу после полудня о дрожжах не говорят!

В субботу вечером Хаим-Борух завел уже более определенный разговор:

— Ребе[52], может быть, вы бы вникли в это дело?

Рабби снова рассердился:

— А сам, говорит, хвор? Для твоей молитвы небо, упаси бог, закрыто?

От этого «упаси бог», внятно высказанного рабби, у Хаим-Бор уха будто камень свалился с сердца. Прошло, однако, еще несколько месяцев и… ничего.

На рошашоно[53] Хаим-Борух снова явился к рабби.

К исходу праздника рабби вдруг на глазах у всех хлопает его по плечу и спрашивает:

— Хаим-Борух, чего тебе не хватает?

— Ничего! — отвечает сконфуженный Хаим-Борух.

— Неправда! — говорит рабби. — Тебе чего-то не хватает.

— Не хватает? — спрашивает, дрожа, Хаим-Борух, и на языке у него вертится: — Удачи для жены в ее торговле горохом и дрожжами.

Рабби, однако, перебивает его и нанизывает слова как жемчужины:

— Тебе, Хаим-Борух, не хватает чубука!

Все вокруг оторопели от изумления.

— Ты куришь, — продолжает рабби, — глиняную трубку, как извозчик.

У Хаим-Боруха выпала трубка изо рта.

— Скажу Соре-Ривке, — пролепетал он.

— Скажи, скажи! Пусть она тебе купит длинный чубук… Вот тебе мой праздничный для образца. Точно такой, чтоб был…

И рабби протягивает Хаим-Боруху свой чубук.

В этом чубуке и было все дело.

Не успел Хаим-Борух вернуться домой, как в местечке стало известно, что он везет с собой праздничный чубук рабби.

— Зачем? Для чего? — спрашивали на каждой улице, в каждом доме.

— Зачем? Зачем? — трепеща спрашивали евреи, и сами старались найти ответ: — Наверно, от бесплодия помогает!

Потом Хаим-Борух, кажется, страдает тем, чем страдают все ученые; дым от праздничного чубука рабби и от этой хвори, наверно, поможет. Ага, еще: у Соре-Ривки плохое зрение. Носит очки в двадцать два года. Может быть, рабби и об этом позаботился. Шутка ли жена Хаим-Боруха!

И вообще: от чего только не помогает чубук рабби, к тому же праздничный!

Только слез Хаим-Борух с телеги, сто человек уже просили у него одолжить им чубук на месяц, на неделю, на день, на час, на минуту, хотя бы на секунду…

Всякий был готов его озолотить.

А у Хаим-Боруха один ответ:

— Не знаю… Спросите Соре-Ривку!

Сам бог внушил ему эти слова.

У Соре-Ривки отлично поставлено дело…

Восемнадцать грошей за затяжку! Восемнадцать грошей, не меньше!

И чубук помогает.

И Соре-Ривке платят. У нее уже и домишко собственный, и приличная лавчонка, а в лавчонке много дрожжей и всяких других товаров.

Сама Соре-Ривка поздоровела, разогнулась, пополнела. Купила новое белье для мужа и забросила очки.

Совсем недавно прислали за чубуком от помещика. Три серебряных рубля положили, еще бы!

Хотите знать, есть ли у Соре-Ривки дети? Как же, трое, не то и четверо. Хаим-Борух тоже стал похож на человека…

А в синагоге не затихает спор.

Некоторые утверждают, что Соре-Ривка ни за что не вернет рабби его чубук, даже и не подумает.

Другие же говорят, что она давно его вернула, что это совсем не тот чубук…

Сам Хаим-Борух молчит.

Но какая разница, чей чубук? Лишь бы помогал!

Благочестивый кот

Пер. С. Ан-ский

ри певчих птички перебывали в доме, и всех их, одну за другой, прикончил кот.

Это был не простой, не заурядный кот. У него была возвышенная, богобоязненная душа, он ходил в беленькой шубке, и в главах его отсвечивало само голубое небо.

Это был поистине благочестивый кот. Десять раз на день совершал он омовения, а трапезы свои справлял скромненько и тихо, где-нибудь в сторонке, в уголке…

В течение дня он ел что бог пошлет, довольствовался чем-нибудь молочным. И только когда наступала ночь, он разрешал себе мясную пищу — кусочек мышиного мяса. Ел он не торопясь, без жадности, не так, как едят обжоры, а медленно, скромненько, почти играючи. Он не спешил. Пусть себе мышонок поживет еще секунду, пусть себе еще побегает, попрыгает, пусть исповедуется в грехах. Благочестивый кот никогда не спешит…

Когда принесли в дом первую певчую птичку, кот тотчас же проникся к ней глубокой жалостью.

— Такая красивая, милая, крошечная пташка и не удостоится царствия небесного! — стонал он.

Да и как может она удостоится царствия небесного?

Во-первых, она совершает обряд омовения по-новомодному, купаясь всем тельцем в чашке с водой.