— Тише, дитя мое, — сказала она, — не надо будить отца.

И мы заговорили шепотом. Я заметила, что мама сильно взволнована: смотрит на меня испытующе, хочет добиться какого-то признания, а я решила ничего не говорить, во всяком случае, пока не проснется отец.

— Дитя мое, отчего ты плакала?

— Не знаю, мама.

— Ты здорова?

— Да, мамочка, только иногда голова болит.

Мама сидела, опершись рукой о кровать; я придвинулась поближе и положила голову к ней на грудь.

— Мама, — спрашиваю я. — Почему у тебя так стучит сердце?

— От страха, доченька.

— Тебе тоже ночью страшно?

— И днем и ночью, мне всегда страшно.

— Чего же ты боишься?

— За тебя боюсь…

— За меня?

Мама не отвечает, но я чувствую на своей щеке ее слезу, теплую слезу.

— Ты плачешь, мамочка?

Слезы падают все чаще и чаще.

«Ничего не скажу», — укрепляюсь я в своем решении.

Минуту спустя мама неожиданно спрашивает;

— Не наплела ли тебе чего-нибудь Ривка?

— О чем, мама?

— О твоем женихе.

— Разве она знает моего жениха?

— Если бы знала, не говорила бы; в городе болтают… Сама знаешь, из зависти… Человек богатый, разрешает себе на старости лет взять в жены девушку, вот и говорят; конечно… Может, ты слышала от кого-нибудь, что он замучил свою последнюю жену?

Я спокойно отвечаю, что слышала, но от кого не помню.

— От Ривки, конечно, чтоб ей рот на сторону свернуло! — возмущается мама.

— Отчего же его жена так внезапно умерла? — спрашиваю я.

— Как отчего? У нее был порок сердца…

— Ну и что же? Разве от порока сердца умирают?

— Еще бы…

Меня будто по голове ударили чем-то тяжелым…

.....................................................

Я стала шелковой — повсюду меня расхваливали; отец и мать не могли понять моего поведения, портной тем более. Я ни о чем не просила, во всем полагалась на маму. Меня не интересовали ни выбор нарядов, ни материя, ни покрой. Что мама хотела, то и делала.

Ривка от возмущения хваталась за голову: «Как можно в делах моды полагаться на мать, старозаветную женщину! Нигде в субботу не сможешь показаться — ни в синагоге, ни на улице! Ты сама себя режешь!» Я подумала, что зарезана уже давно. И спокойно ждала субботы после тишебова[49] когда жених должен был прийти на кидуш…

Потом состоится оглашение, потом свадьба.

Отцу и в самом деле лучше. Иногда он выходит на улицу, интересуется зерном. Говорить с женихом о займе, как он собирался, отец считает преждевременным. Вот после тишебова он пригласит жениха еще и на проводы субботы и тогда забросит словечко.

Раз дела пошли так хорошо, можно и с лекарем рассчитаться; правда, мы пользуемся у него кредитом, денег он не требует и подручного не посылает — приходит сам, но хватит, пора этому положить конец! Как рассчитались с лекарем, не знаю, посыльным был Авремл, который по пути в хедер должен был занести ему несколько злотых.

Позже к нам вдруг явился подручный лекаря…

— В чем дело? Мало заплатили? — встретил его отец.

— Нет, реб Иегуда, я пришел попрощаться.

— Со мной? — удивился отец.

Когда молодой лекарь появился на пороге, я опустилась на первый попавшийся стул, но слова отца заставили меня вскочить на ноги. В голове пронеслось: я обязана защитить молодого человека, не дать в обиду; однако до этого дело не дошло.

— Я бывал у вас, — сказал подручный своим мягким, печальным голосом, который проникал мне прямо в душу, — теперь я уезжаю, навсегда… Вот я и подумал…

— Ну-ну, садись, молодой человек, — уже более благосклонно сказал отец. — Очень хорошо с твоей стороны, что ты меня вспомнил… Садись… Доченька, — повернулся он ко мне, — надо ему что-нибудь дать.

Подручный лекаря сразу встал. Он был бледен, у него дрожали губы и горели глаза, но через мгновение его лицо стало по-прежнему грустным.

— Нет, реб Иегуда, мне ничего не надо, благодарю вас, будьте здоровы!

Он никому не протянул руки, а на меня едва взглянул.

В этом взгляде я почувствовала осуждение. Мне казалось, что он в чем-то обвиняет меня, что он мне никогда не простит, чего именно не простит, я и сама толком не знала.

Я снова потеряла сознание.

— Третий раз, — сказала мама.

— Ничего, в ее годы бывает… — ответил отец. — Но если, упаси бог, узнает реб Зайнвеле, он вернет брачный контракт! Хватит с него и той хворой…

Но я оказалась здоровой.

Потеряла сознание я еще один-единственный раз за золотистым куриным бульоном, когда впервые увидела жениха вблизи.

Только один раз.

Даже вчера, когда лекарь, каждый месяц являющийся обрезать «моему реб Зайнвлу» ногти, которые врастают у него в пальцы, уходя, спросил меня, помню ли я его подручного, и рассказал, что он умер в варшавской больнице, — я не упала в обморок. У меня выкатилась одна-единственная слеза. Я бы ее и не заметила, но лекарю она пришлась по душе.

— Вы добрая, — сказал он, и только тогда я почувствовала на щеке слезу.

Вот и все.

Я здорова. Уже пять лет живу с реб Зайнвлом.

Как живу — расскажу, может быть, в другой раз.

Чубук рабби

Пер. Р. Рубина

се, не одни только старые люди, помнят, что когда-то у Соре-Ривки не только детей не было, но и хлеба, помилуй бог! Просто-напросто хлеба не было!