Читаем Из первых рук полностью

Суррей весь в огне — лесной пожар. Облака грязно-желтого дыма поднимаются клубами вверх. Золото тридцать шестой пробы. Небо — от бирюзового до салатного. Несколько облачков над головой, желтых и крепких, как лимоны. Река исчезла. Просто расщелина, полная того же огня, того же дымного золота, той же зелени. Противоположный берег как волшебный остров, плавающий на зеленых волнах. Ревматические старые ивы, собравшись кучкой, дрожат и поскрипывают, как страдающие одышкой старики, напуганные оборотом событий, но не решающиеся сказать об этом вслух.

Я бы мог это сделать, подумал я. Эти круглые облачка и остров в небе, тяжелый, как расплавленный свинец. Но что толку думать об этом? Мне крышка. И я почувствовал себя лучше. Крышка так крышка, сказал я себе, больше и говорить не о чем. Кто ты такой, чтобы поднимать из-за себя столько шуму? Жизнь идет — вот и все.

— Привет! — Молодой Фрэнклин из бакалейной лавки, который развозит продукты, все еще в фартуке.

— Привет, Фрэнк.

— Что случилось? Вы неважно выглядите.

— За мной охотится полиция.

— Что вы натворили?

— Звонил.

— Заработаете годика два, я думаю. И поделом вам, — сказал молодой Фрэнклин, распаляясь, словно собирался вступить в драку. — Чего лезете на рожон?

— Верно, Фрэнк. Как шея?

Фрэнка донимают фурункулы. И сейчас на шее у него был пластырь, и он держал голову на сторону. Люблю Фрэнклина. Ему около девятнадцати, и у него начинаются первые серьезные неприятности. Девушки, которыми он увлекается, и не глядят на него, а те, которыми он увлекался в прошлом году и перестал увлекаться нынче, подстерегают его, вооруженные до зубов, с поцелуями. Выиграл пару монет в футбольную лотерею и проиграл кучу на собачьих бегах. И лучший друг подсидел его, позарившись на его место, так как задумал жениться. Три года назад он был веселым уличным мальчишкой и радостно барахтался в грязи своего невежества, как поросенок в луже. А сейчас его режут заживо. Он начал прозревать. Старуха жизнь заполучила его. Старая матушка необходимость.

У Фрэнка длинное бледное лицо, как у большинства мальчишек его возраста на Гринбэнк, пока они не повзрослеют, не потолстеют и не сложат оружия.

— Шея, — сказал он. — Что шея? — Снова набрасываясь на невидимого врага. — Не в шее дело.

— Ну, а как революция?

— Революция? — Он сплюнул на панель. — Анекдот с бородой. Острите все, шутите.

— Уолтера видел?

— Нет, он, наверно, дома.

— Если он дома, бесполезно его и звать.

— Пожалуй.

На улице показался мальчонка. Он бежал с таким громким ревом, что казалось, вывернется сейчас наизнанку. Когда он добежал до фонаря, стало видно, что он доревелся до обалдения; лицо его так почернело и распухло, что и на лицо было непохоже.

— Бу-у-у-у... — тянул он.

И тут он заметил нас, — мы смотрели на него; он удивился, обнаружив себя в центре внимания. В одну секунду он привел лицо в человеческий вид и, не издав больше ни звука, исчез так тихо и быстро, что я не заметил куда.

— Младший Добсон, — сказал Фрэнклин. — Получил взбучку от своей ма.

— За что?

— Снова вышла замуж. Родила второго, а он немного поврежден в уме. Вот она и лупит Джонни. Скоро до смерти его забьет.

— Почему никто не вмешается в это?

— А почему никто ни во что не вмешивается? — сказал молодой Фрэнклин. — Даже в то, что творит Гитлер.

Облака потемнели, тяжелые и плотные, как старинное красное дерево. Огонь внизу прогорел, не осталось ничего, кроме желтой полосы. Как пламя газовой горелки, видное сквозь щель между ставнями в кухне. Капустно-зеленое небо с одной звездой. Словно блестка, просвечивающая сквозь вуаль. А на востоке поднималась синева, густая, как дальний лес.

— Идете? — спросил Фрэнклин. Он не любит быть один. И мы пошли по набережной на Пэртри-лейн, где живет Уолтер Оллиер. Фрэнк погремел калиткой, чтобы сообщить Уолтеру о нашем приходе. Дверь отворилась, и мы услышали, как миссис Оллиер кричит ему вслед, что, если он уйдет, может совсем не возвращаться. Глаза бы ее на него не глядели до конца ее дней! Когда Уолтер шел по дорожке, она высунулась из двери и повторила все с самого начала для нас.

Но мы уже не раз все это слышали. Миссис Оллиер не нравилось, что Оллиер уходит вечером, или приходит утром, или читает газету и вообще что-нибудь делает. Сама она не делала ничего, лишь курила по целым дням. Она ни с кем не разговаривала, кроме Уолтера, да и с ним только бранилась. Но, как сказал молодой Фрэнклин: «Поставьте себя на ее место; женщина, да в ее возрасте, да без детей, без мыслей в голове, без дела — ей разве что пиво пить да сигареты курить. Но что толку говорить об этом? Никто ей не поможет, да и вообще никто никому не может помочь».

— Немного нервничает сегодня, — сказал Оллиер, извиняясь за то, что доставил нам несколько неприятных минут.

— Угу, — сказал Фрэнк.

— Как фурункул, Фрэнк?

— Фурункул? Какой фурункул?

— Я думал, у тебя был фурункул.

— Был? Есть. Ну и что? Не первый и не последний. У меня всегда где-нибудь фурункул, а то и два.

— Ходил к доктору?