Читаем Из первых рук полностью

Я рассмеялся, вспомнив, с каким выражением Сара смотрела на мои картины, стараясь понять, зачем я трачу столько сил на эту грязную мазню. Как вдруг на меня воззрились три плосколицых хама под фонарным столбом — собачьей почтой: глаза дохлой трески и вонючие сигареты. Лица их говорили: «Посмотрите на старого дурня, он пьян. Столкнуть его в канаву или не стоит мараться?»

Я показал им язык и быстро юркнул за угол. Я все еще смеялся, но смех этот был иной. И я сказал себе: стыдись! Хочешь выпустить кишки ребятам с Эллам-стрит; разве они виноваты, что чужды духу пророчества и искусства? Неужто расстраиваться оттого, что я не могу поддать им как надо.

Тут я увидел телефонную будку и зашел в нее, чтобы подоить кнопку «Б». И подумал: а позвоню-ка я снова старому Хикки. Позабавлюсь. Я набрал номер, и он ответил прежде, чем я успел позвать его к телефону. Приятная неожиданность. Я сказал ему, что я министр внутренних дел. Сунул себе в рот шарик из бумаги. Чтобы звучало поофициальнее. Сказал, что дал инструкцию Скотленд-ярду навести справки относительно неких сделок, касающихся художественных произведений покойного Галли Джимсона. Покойный — это было неплохо придумано. В конце концов, не может же такая большая шишка знать что-нибудь о художниках и живописи. Он действует на основании полученных данных.

— Простите, что вы сказали? — переспросил Хиксон, и я снова исполнил весь номер.

— Извините, сэр, — сказал Хиксон, — вы имеете в виду те картины, которые я купил после выставки двадцать первого года, или небольшие незаконченные полотна, приобретенные мною в двадцать шестом году у миссис Манди?

Он говорил так скромно, так вежливо, словно подрядчик, которому надо продать линейный корабль. И я подумал: неужели я ему на самом, деле задурил мозги? Потому что все эти звонки старине Хиксону были по сути игрой. Он почти всегда засекал меня, хотя иногда и виду не подавал. И говорил мне какую-нибудь гадость, так, между прочим. Например, просил меня передать мне, что я старый зануда. А я пытался его уколоть побольней, чтобы у него было над чем подумать. В конце концов, он и правда купил мои картины задаром.

Но на этот раз он, похоже, попался удочку. Верно, шарик помог. Возможно, у министра внутренних дел на самом деле аденоиды, а эти важные птицы вечно звонят кому-нибудь по телефону, особенно миллионерам. Поэтому я продолжал втолковывать ему, что все сделки, касающиеся художественной продукции мистера Галли Джимсона, самым тщательным образом рассматриваются соответствующими консультантами, которые сильно сомневаются в законности вышеупомянутых сделок. Я готов, сказал я, принять во внимание фактор времени, но я все же вынужден считать, что, согласно данным, представленным отделом юстиции и соответствующим законам, мы имеем дело, по крайней мере prima facie{14} с прецедентом...

— Прошу прощения, сэр, сказал Хиксон. Шарик был слишком большой; и я так шамкал, что Старикашка не разбирал половины моих слов и чуть не ежеминутно говорил: «Прошу прощения».

Так мы беседовали еще некоторое время. И Хиксон даже попросил меня подождать у телефона, пока он найдет какое-то старое Сарино письмо, которое он хочет мне прочитать.

Только я прикрыл ладонью трубку, чтобы, вернувшись, он не услышал, что я смеюсь, как раздался стук по стеклу. Я так и подпрыгнул? А когда я открыл дверь, какой-то незнакомый мне парнишка потянул меня за рукав и сказал:

Вас выслеживают. Полисмены в штатском. Спрашивали в «Трех перьях»; не от них ли вы звоните. Меня Альфред к вам послал.

Я не стал терять времени на разговоры. Выскочил из будки и дал ходу. Теперь-то я понимал, почему Хиксон был так мил, рассудителен и глух последние полчаса. Позвонил в местный полицейский участок, чтобы они проверили уличные телефоны. Наверно, послал дворецкого в автомат на углу.

Удивило меня другое — у меня дрожали ноги. Так тряслись поджилки, что я с трудом бежал. И звенело в голове. Что такое, сказал я, ведь я не расстроен. Я не сержусь на Хиксона. А вдруг сержусь? Забавно; значит, можно выйти из себя и самому того не знать? Я пробежал половину набережной, пыхтя как паровоз, и тут подумал: Ах ты старый дуралей, ты же бежишь прямиком в ловушку. Ведь сюда-то за тобой и придут.

И когда я остановился; мне стало так худо, что пришлось прислониться к стене. Сердце танцевало джигу, как висельник на веревке. Колени тряслись, как у старой клячи на живодерне. Щеки сами по себе прыгали вверх и вниз.

Можно было подумать, что я до смерти напутан. Забавно, подумал я; выходит, наше тело может так напугаться, что нам его не унять? Мне-то все трын-трава. Пусть меня засадят в тюрягу, если угодно. Пусть дадут пять лет... Это почти что прикончит меня. Ничего другого я и не жду! Я готов на все. Но мое лицо — нет. Оно выдаст меня первому встречному полисмену. Он задержит меня, даже не зная, кто я такой. Не слоняйся с такой рожей! И я присел на садовую ограду, чтобы успокоить нутро.