Читаем Из Египта. Мемуары полностью

– Я пока вскипячу воду и сделаю нам ньокки. Я сама их приготовила. И напекла овощей. Если у меня что и получается, – она присела на корточки у плиты, чтобы разжечь духовку, – так это ньокки. – Спичка погасла, Флора чиркнула новой. – Кстати, тебе это может быть интересно, – продолжала она, не оставляя попыток зажечь огонь. – Готовить меня научила твоя бабушка. Я учила ее играть на фортепиано, а она меня – готовить. «В один прекрасный день тебе придется готовить мужчине нормальную еду. Музыка – это замечательно, но мужчинам нужен un bon biftek, vous comprenez ce que je veux dire?»[32] И она показала мне, как готовить сефардские блюда, которые в наши дни даже сами сефарды уже разучились готовить. Рыбу, артишоки, баранину, рис, баклажаны, порей. И, разумеется, барабульку.

Тут мы оба прыснули.

– Вот ты смеешься, а между прочим, бабка твоя была далеко не дура. Она прекрасно умела манипулировать людьми. И ловчее всего вертела той, которая считала себя хитрее. Внушила ей, будто бы не умеет выбирать барабульку, при том что и она, и мать ее, и бабка всю жизнь готовили эту рыбу. Притворилась, будто приняла ее за француженку, поскольку догадалась, что это польстит ее самолюбию, при том что обе выросли в одном и том же районе Константинополя. Прикидывалась глупой, простоватой, рассеянной, хотя всегда отлично знала, что делала.

Подумать только, а ведь в тот вечер, когда они познакомились, мы с мамой тоже были там. И в тот самый день, когда они решили пожениться, я ждала его звонка. Мне следовало заметить первой, я же узнала обо всем последней.

Ну вот, – улыбнулась Флора и наконец позвала меня к столу. – Еще я приготовила одно блюдо, которое ты очень любил в детстве. Надеюсь, с тех пор твои вкусы не изменились.

Она извинилась за ножи из нержавейки с красно-зелеными пластмассовыми ручками, контрастировавшие с вышитой шелком скатертью, которую она постелила на старенький кухонный стол. За двадцать лет, прошедшие с тех пор, как Флора уехала из Египта, она постепенно умудрилась по рассеянности выкинуть в мусор все столовое серебро.

– Такой вот символический конец богатства моего брата, – пояснила она, имея в виду наследство, которое оставил ей Шваб. У нее сохранилось лишь пять серебряных чайных ложечек, и то лишь потому, что она ими не пользовалась, в противном случае лежать бы им на дне Гранд-канала. – Пять серебряных ложечек, – повторила она, словно этой коротенькой фразой подвела итог всей жизни. – Твой отец несколько месяцев скрывал от меня правду, – Флора снова заговорила о моих родителях. – Я тебе передать не могу, в каком я была отчаянии. Я никогда этого не показывала, даже подружилась с твоей матерью, но еще долго, много лет не могла оправиться от случившегося. И даже сейчас порой боюсь, что эту боль мне так и не изжить. А порой мне хочется думать, что и ему не удалось ничего забыть. Знаешь, мы были странной парой – душа вроде бы нараспашку, но друг друга в нее не впускали. Мы прекрасно ладили – при условии, что под рукой был кто-то еще. Оставшись же вдвоем, старательно друг друга избегали: нам даже в одной комнате бывало тягостно и неловко.

Я по сей день живу точно так же. Перехожу улицу наискосок, на концертах всегда сажусь в ряд сбоку, гражданка двух государств, не живу ни в одном, никогда не смотрю людям в глаза, – сказала она; я же, чувствуя, каких усилий ей это стоило со мной, отвел взгляд. – Ни с кем не говорю начистоту, хотя никогда не вру. Даю куда меньше, чем получаю, но все равно частенько остаюсь ни с чем. Даже толком не знаю, кто я такая, знаю себя не лучше, чем соседку, что живет напротив. Когда я здесь, мне хочется быть там; когда я была там, мечтала оказаться здесь, – Флора имела в виду годы, прожитые в Александрии. – «Видишь ли, Флора, – говаривала мне Святая, – ты слишком много думаешь и задаешь слишком много вопросов. А в жизни порой нужно уметь надевать шоры, смотреть только вперед и вдобавок научиться забывать. D barasser[33]. Нельзя вечно жить в долгу у самой себя».

Как видишь, пока что я сумела лишь избавиться от столового серебра. И всё. Остальное же дотошно записано и хранится в книге, которую я ношу здесь, – она указала на лоб. – Я ничего не забываю – ни того, что было, ни того, как мне хотелось, чтоб было. Я похожа на пожилую вдову, часами перебирающую предметы, которые, скорее всего, давно утратили всякую ценность, но только не для нее, поскольку заменить или выкинуть их сложнее, чем держать в чистоте. – Она примолкла. – Наверное, я помню так много, потому что жила и любила не по годам мало.

Она поднялась и достала с крышки холодильника сюрприз – «хлеб богачей», огромный османский десерт со сливками из козьего молока.