Читаем Из Египта. Мемуары полностью

Я разглядывал Флору. В шестьдесят семь ее зеленые глаза оставались такими же ясными, какими я их запомнил, а на сужающихся к кончикам пальцах, что разбегались по клавиатуре в первых тактах «Вальдштейна»[31], по-прежнему желтели пятна от никотина. Я не видел ее десять лет, а до этого – еще пять. Мы снова заговорили о рю Мемфис.

– Она играла не так уж плохо. А вот с дисциплиной у нее был швах. И с памятью. Особенно с памятью. У меня же как раз с дисциплиной все отлично, да и с памятью: отродясь ничего не забываю. До сих пор помню названия всех трамвайных остановок от Рамлеха до Виктории.

Я взял бумажную салфетку, развернул, протянул Флоре свою ручку и попросил записать названия. Она же на всякий случай добавила и линию Рамлех – Бакос: вдруг мне понадобится.

– Только имей в виду, я помню старые названия, а не эти новомодные патриотические, которые ввели при новом режиме: улица Независимости, площадь Свободы и Победы над тем-то и тем-то.

Официант, прежде бросавший на нас хмурые взгляды, отвернулся и беседовал с коллегой через импровизированную ограду, отделявшую наш ресторанчик от соседнего. Завидев пару туристов, в нерешительности разглядывавших нашу пустую террасу, вышел их поприветствовать и, не давая опомниться, предложил следовать за ним.

Флора смотрела, как официант ведет растерявшихся туристов к худшему столику на террасе.

– Порой я ненавижу Италию, – призналась она. – А потом понимаю, что нигде больше не хотела бы жить.

Мы перешли через мост и направились к Кампо Морозини. Днем в воскресенье Венеция казалась совершенно пустынной; лишь изредка навстречу нам попадались группы молодых туристов, отважившихся выйти на улицу в этакий зной. Тихая пьяцца с ее строениями из белого мрамора и травертина почти не спасала от жары. Возле двух заведений на западном краю площади, в которых в это время суток не было ни души, под закрытыми зонтиками с эмблемой «Чинзано», торчавшими вдоль брусчатки, раскалялись на солнце плетеные кресла, по три у каждого столика. Магазинчики на пьяцце были закрыты.

Флора купила мне мороженое.

– Может, тебе нужны сувениры или что-то еще?

Я покачал головой.

– Когда твоя мать приезжает в гости, все время покупает кому-то подарки. Вот я и подумала, вдруг ты тоже хочешь. Тогда – книги?

– Нет. Я приехал повидать тебя.

– Ты приехал повидать меня, – повторила она, явно польщенная тем, что кому-то пришло в голову такое сделать.

Мы шагали узкими пустынными улочками Дзаттере; солнце же, пробираясь по косой, заливало охристым светом оштукатуренные фасады домов вдоль калле дель Трагетто. Изнутри долетал слабый звон тарелок, которые мыли после поздних воскресных семейных завтраков. Еще несколько поворотов – и мы пришли к Флоре. Она жила на первом этаже – или, скорее, в полуподвальном, поскольку тот находился ниже уровня улицы. Как и большинство венецианских квартир, жилище Флоры отличалось исключительной теснотой, а спальня ее, с низким потолком и крошечным оконцем, и вовсе смахивала на скудно меблированную монашескую келью. На тумбочке у кровати стоял старенький магнитофон в окружении кассет: Каллас и Ди Стефано, Ванда Ландовская, Пол Анка. Точно у старшекурсницы в университетской общаге. На комоде я заметил фотографию, на которой явно был изображен я сам, хотя прежде мне ее видеть не доводилось. На миг я даже смутился при мысли, что какая-то часть меня приехала в Венецию и простояла в чужой спальне целых двадцать лет, прежде чем я наконец ее обнаружил.

Во второй – и последней – комнате квартиры стояли бок о бок два стареньких рояля: больше там ничего и не поместилось бы. Мне пришлось протискиваться мимо первого рояля, чтобы добраться до второго. Стены были выложены старомодной пробковой плиткой, отчего комната казалась еще теснее. С трудом представляю себе, как нужно было исхитриться, чтобы открыть там окно.

– Я сюда и не заглядываю. Здесь воняет табаком. Но так я научилась играть. И никто из моих студентов ни разу не жаловался. А если и жаловались…

Она показала мне кухню, где готовила, ела, писала письма, читала, смотрела телевизор и проверяла домашние задания.

Флора принялась убирать со стола.

– Тебе помочь? – спросил я.

– Давай. Положи куда-нибудь все эти бумаги, – она сунула мне целую стопку брошюр, рекламных проспектов, партитур, газет и нераспечатанных писем. Я беспомощно огляделся.

– Разве что на первый рояль, – сказал я, к видимому удовольствию Флоры.