Он носил свисток на шнурке, надетом на шею. Однажды я не увидела на нем свистка и поинтересовалась методом пантомимы, куда девалось его сокровище. Он так же жестами ответил, что свисток потерялся. Другого свистка он у меня так и не попросил. То ли он полагал, что второй свисток ему не положен, то ли решил держаться в жизни подальше от неподобающих ему вещей. Я даже подозреваю, что он мог сам его выбросить, не сумев ужиться с новыми горизонтами существования.

Пройдет пять-шесть лет — и Кароменья либо познает большие страдания, либо внезапно вознесется на небеса.

Пуран Сингх

Маленькая кузница Пурана Сингха позади моей кофесушилки была адом в миниатюре. Специфические атрибуты, сопровождающие занятие кузнеца, только подкрепляли это мрачное впечатление. Кузница была выстроена из рифленого железа и раскалялась добела от солнца и от пылающего внутри горна. Весь день окрестности содрогались от оглушительного железного звона, а сам сарайчик был завален топорами и сломанными колесами, усугубляя сходство со средневековой пыточной камерой.

Тем не менее, кузница всегда притягивает к себе людей, и всякий раз, приходя понаблюдать за работой Пурана Сингха, я находила рядом других любопытных. Пуран Сингх работал со сверхчеловеческой скоростью, словно сама его жизнь зависела от того, закончит ли он ту или иную работу в течение максимум пяти минут. Он прыгал вокруг горна, резким птичьим голосом отдавал приказания двоим подручным-кикуйю и напоминал подпаленного грешника или влюбленного свою адскую работу черта.

Однако никаким чертом Пуран Сингх не был: при погашенном кузнечном горне ему была присуща крайняя степень робости и почти девичьи манеры. На ферме он играл роль не только кузнеца, но и мастера на все руки: плотника, шорника, столяра Он сколотил собственными руками не один фургон. Однако больше всего ему нравилось работать в кузнице, и наблюдать за тем, как он обивает колесо, было сущим удовольствием.

У Пурана Сингха была способность к мошенническому перевоплощению: полностью одетый, в белом тюрбане, он со своей пышной черной бородой выглядел осанистым мужем; зато у горна, голый по пояс, он делался тонок, как былинка, и, как это часто бывает с индусами, походил фигуркой на песочные часы.

Мне нравилась кузница Пурана Сингха. У кикуйю он тоже пользовался популярностью. Тому было две причины. Во-первых, их влекло к кузнице само железо — самый захватывающий материал, пленяющий воображение. Плуг, меч, пушка и колесо — символы человеческой цивилизации и победы над природой — доступны даже дикарскому разумению, а Пуран Сингх ковал железо.

Во-вторых, кузница приманивала африканцев своим пением. Звонкая ритмичная монотонность кузнечного молота обладает мистической силой. В ней слышна мужественность, от которой тает женское сердце, она прямолинейна и говорит только правду, ничего, кроме правды. Иногда эта музыка начинает звучать очень откровенно. Она необыкновенно сильна и жизнерадостна, она пленяет и подчиняет вас, превращая в актеров хорошего спектакля. Африканцы, обожающие ритмичность, собираясь у Пурана Сингха, чувствовали себя полностью раскованными (простите мне этот маленький каламбур). Согласно древнему нордическому закону, речи, произнесенные у горна, не могут ставиться человеку в вину. В Африке кузница точно так же развязывала людям языки, и беседа текла здесь свободнее, чем в любом другом месте под вдохновляющую песню молота расцветали самые смелые фантазии.

Пуран Сингх проработал у меня много лет в роли хорошо оплачиваемого специалиста. Заработок сильно превышал его потребности, ибо он был аскетом чистой воды. Он не ел мяса, не пил, не курил, не играл в азартные игры, подолгу носил старую вытертую одежду. Деньги он посылал в Индию, на обучение своих детей. Однажды из Бомбея приехал повидаться с отцом его низкорослый молчаливый сын — Делип Сингх. Он полностью утратил связь с металлом: единственным железным предметом, который я видела у него в руках, была авторучка. Мифические достоинства не передаются по наследству.

Однако сам Пуран Сингх, священнодействующий у горна, оставался легендарной личностью все годы, что прожил на ферме, и, надеюсь, до конца своей жизни. Это был прокаленный, прожаренный слуга богов, стихийный дух. В его кузнице молот пел ту песнь, которую хотелось услышать вам, словно там у вашего сердца прорезывался голос. Лично мне молот напевал мелодию, на которую ложился один древнегреческий поэтический текст, так переведенный моим другом:

Странное происшествие

Когда я по заданию властей проводила караваны через резервацию маасаи, случилось нечто странное, повторения чего мне потом уже не доводилось лицезреть. Дело было в середине дня, когда мы ехали в высокой траве.