Читаем Иван Кондарев полностью

Кто это идет в такую позднюю ночную пору? Один из сынов своего страждущего народа, частица его терзаемого веками сердца, его измученной, беспокойной души… Он идет среди черной тишины лесов, как когда-то ходили гайдуки, как ходил Левский, идет, чтоб разжечь огонь восстания, который, может быть, испепелит и его самого… В это время и другие сыны бредут по дорогам или перешептываются через плетни, собираются на тайный совет в каком-нибудь сарае; крадучись, пробираются мятежные отряды. Где источник этой бунтарской силы и к чему она ведет? И почему, несмотря на вдохновение, открывшее его душу для сокровенных признаний, несмотря на сознание того, что он соприкоснулся с чем-то величественным, сердце его сжимается? Не тоска ли это по несбывшимся надеждам, не горечь ли самоотречения, не смутный ли инстинкт самосохранения?

Дорога привела его в темную ложбину, поросшую буковым лесом. Кондарев увидел фосфоресцирующий пень и услышал журчание воды. Ему хотелось пить, но он не стал искать ручей, а, закурив сигарету, быстро пересек ложбину и снова вышел на открытое место. Начала побаливать раненая нога, но он не обращал внимания на боль и продолжал искать ответ на свои мысли, пока не ощутил душевной усталости. Так незаметно пробежали еще два часа. Тогда он решил, что пора передохнуть, остановился и посмотрел вокруг.

Пониже шоссе виднелась пологая полянка, в темноте он различил и тропинку. Она привела его к родничку, сверкавшему, как глаз: в него смотрелось несколько звезд. Он напился, вытащил из кармана две горбушки домашнего хлеба с брынзой и принялся медленно, с наслаждением есть, глубоко вдыхая свежий прохладный воздух. Потом, подняв воротник пальто, прилег на сухую траву под одиноким дубом. И только тогда почувствовал, как усталость сладостно разлилась по всему телу, и его сморил сон…

7

Он спал около часа, но ему казалось, что все это время он пребывал в каком-то полузабытьи и слушал шепот собственных мыслей, ни на миг не забывая, что лежит под дубом, а позади него Балканы, такие, какими он видел их, когда спустился с кручи. В десяти шагах от него был родничок, вокруг — дубовый лес. Воздух опьянял его, и он сказал себе, что лес пахнет так сильно оттого, что Земля давно уже прошла половину своего ночного пути. Странно, однако, что мысли его так осязаемы и он их слышит, как слышит и тихую музыку, которую неведомые руки исторгают из листвы деревьев. Он с наслаждением слушал, как легко и свободно они текут, хотел их уловить, но едва настигал одну и пытался удержать ее в памяти, как мысль эта ускользала и на ее место приходила другая, такая же летучая и невыразимая словами. И он решил, что не стоит превращать их в слова, а надо ими наслаждаться и понимать душою. «Так получается потому, что я глядел на Балканы, а до этого думал о моем народе и о его свободе. Что такое свобода? Я понимаю, но не могу этого выразить… Она существует, лишь когда ее ничему не противопоставляешь, ни с чем не сравниваешь, независимо от всего, я же хочу ее противопоставить…»- пронеслось у него в голове, и в ту же минуту он услышал глухой неприятный звук, который нарушил сладостную музыку. Что-то словно упало возле него. Он не хотел больше слышать этот звук и боялся его, но звук повторился, и сразу после него один за другим последовали десятки таких звуков, как будто преследуемые кем-то мальчишки соскочили с дерева. «Все пропало», — подумал он, но тут откуда-то послышались звонкие дисканты детских голосов и взяли верх. «Теперь их не одолеть», — с облегчением сказал себе Кондарев, и тут же что-то холодное ударило его по носу; он открыл глаза, понял, что идет дождь и на него капает с дерева, а по шоссе тарахтит приближающаяся повозка.

Он вздрогнул, вскочил на ноги и, отряхнув с одежды налипшую траву, вышел на шоссе. Огромная туча с взлохмаченными краями зловеще нависла над Балканами.

Повозка приближалась, приятно и многообещающе поскрипывая, лошади фыркали, и возница несколько раз кашлянул. Кондарев видел, как он покачивался на передке, закутавшись в бурку.

Крестьянин остановил лошадей и, вглядываясь в него в темноте, спросил:

— Куда, приятель, об эту пору?

— Иду в Равни-Рыт.

— Что-то уж больно рано ты. За каким же делом?

— Ищу место учителя. Далеко до села?

— Да еще часика два пути. Какое место, говоришь, ищешь?

— Я учитель, вольнонаемный… Из нештатных учителей, которые учительствуют там, где найдут себе место. Слышал я, в здешних селах поувольняли учителей?..

Крестьянин опустил поводья, и одна из лошадей тронулась с места.

— Тпру, Арап! А, да, было, было, — сказал он. — Значит, ты по учительскому делу? А сам откудова?

— Из горнооряховского края.

— Да ну? Неужто пеши дошел сюда?

— На попутной повозке — ехал от шахты. Там у меня брат.

— Это дело другое, а то, как рассказываешь, можно подумать — ты через Фракию шел!

— Я ездил в Софию выправлять себе документы. Подвезешь?

— А чего ж не подвезти!

Кондарев устроился на узкой доске, застланной дерюжкой, и сразу же почувствовал запах свиньи.