Читаем Иван Кондарев полностью

Уже при первых словах адвоката Кондарев вскипел: разбогатевший на уголовных делах Генков боялся восстания. Кондарев знал, что ему на днях привезли новый массивный спальный гарнитур из ореха и гарнитур мягкой мебели для гостиной. Дочь его, софийская студентка, ничем не отличалась от дочерей городской буржуазии, она дружила с ними и держалась заносчиво; жена стояла в стороне от партии. Для этого человека превыше партии, превыше всего, была карьера. Кондарев давно подозревал Генкова в корысти, считал адвоката главным виновником того, что так затянулось следствие по его собственному делу: Генков, безусловно, искал компромисса и не хотел нарушать своих хороших отношений с господином судебным следователем; Ташков был того же поля ягода, а галантерейщик — просто состоятельный человек. Накануне войны у него была совсем никудышная лавчонка, но он предусмотрительно набил ее товарами, взятыми в кредит. Когда в восемнадцатом году он снова открыл ее, стоимость товаров выражалась уже десятками тысяч левов. Что касается маляра, то он просто благоговел перед Петром Янковым.

Кондарев приготовился было встретить этих людей презрением, но то, что он услышал, превзошло все его ожидания. Сидевший слева от него Грынчаров разволновался, он пыхтел, учащенно дышал, потом хрипло спросил:

— Значит, решили нас исключить, да?

— Это зависит от вас, — сказал Генков.

— Устав партии, говоришь, предусматривает… чтобы нас исключить за фракционерство? Значит, мы действовали по личным мотивам, самочинно, да? — ехидно спрашивал, обращаясь к сидящему напротив него Генкову, учитель и задыхался от гнева.

— А как же иначе! Кто вам давал на это указания? — возразил Ташков.

— Вас следовало исключить еще в прошлом месяце, — заявил адвокат.

Грынчаров вскочил, вытащил из кармана маленький дамский револьвер, и тяжелая как камень брань прокатилась под навесом.

— Я из тебя душу твою грязную вытряхну! Кого из партии исключаешь, подлец, мать твою так!.. Забыл, как трясся девятого июня, боялся, что тебя арестуют, спал и видел свой нейтралитет!.. Так и теперь с ними заодно… Оставь меня! — крикнул он, вырываясь из рук Кондарева.

Дернувшись от испуга, Генков сдвинул под собой кирпичи и повалился назад.

— Грынчаров, что ты делаешь? — Кондарев обхватил его руками за плечи и с помощью Шопа сумел вырвать у него револьвер.

— Отпусти меня, брат! Я не могу больше их выносить, — простонал учитель, и Кондарев понял, сколько боли накопилось в душе этого скромного и тихого человека.

Ташков распахнул пиджак, разодрал на груди рубаху.

— На, стреляй! Ну стреляй же! Убей нас, мы все равно не дадим вам погубить наше дело!

— Исключать нас собрались! — рыдающим голосом причитал Грынчаров.

После приступа буйства он неожиданно сник в руках Кондарева и присмирел, как ребенок.

— Успокойся. Этим пистолетиком ты никого не убьешь. А ты, бай Ташков, рубашку не рви, не то жена поколотит, — со смехом сказал Кондарев. Вспышка учителя, словно весенний ветер, сдула возмущение и гнев с его души. Казалось, говорил кто-то другой, а он только слушал и удивлялся его спокойной иронии. — Это дело не шуточное, люди боятся. Бай Петр, как он сам говорил, не для того растил их и холил двадцать лет, чтоб теперь бросать в огонь. Садитесь, товарищи, давайте обсудим наш вопрос. Мы ведь так долго ждали этой встречи.

Тодор Генков стряхивал с себя пыль и, озираясь по сторонам, искал шляпу. По тому, как белели в темноте зубы Шопа, можно было понять, что тот беззвучно смеется. Галантерейщик все так же мрачно и глубокомысленно молчал.

— Я н-не мо-гу здесь оставаться! — злобно заявил Генков.

— С дураками каши не сваришь, — заявил Ташков и собрался уходить. Но Кондарев удержал адвоката и почти насильно заставил его сесть. Через полчаса они договорились, что будут отпущены деньги на затворы для ружей и самое позднее — послезавтра. Кондарев встретится с Янковым и по списку передаст ему собранное оружие.

— Зачем было унижаться перед этими холуями? — хриплым голосом спросил Грынчаров, когда люди Янкова исчезли в темноте.

— Для нас важнее всего было получить деньги. Иначе чем бы мы платили этому сукину сыну — каптенармусу? Нашел время, когда наживаться, сволочь! — сказал Кондарев.

— Они нас исключат, как только мы передадим оружие, — заявил Шоп.

— Ничего пока они предпринимать не станут. Возможно, сигнал и не поступит так скоро. Они на это рассчитывают, — сказал Кондарев и, поговорив еще минут пять о встрече, успокоил друзей и попрощался.

Никто не спросил его, куда он идет. Грынчаров никогда не проявлял излишнего любопытства, сапожник знал и, наверно, скажет ему…

Кондарев обогнул город снизу и часом позже вышел на шоссе, ведущее в горы. Ущербный сентябрьский месяц висел, как ломоть дыни, шоссе белело и терялось в тени деревьев. Ночь была теплая, но от остывающей земли веяло холодом* как от покойника, а недоубранное поле с редкими кукурузными стеблями пахло бурьяном и пылью.