Читаем Иван Кондарев полностью

На него была возложена самая трудная задача — собрать и привести людей, и теперь Гуцов хотел, чтобы все знали, как он старался и мучился. К тому же он не прочь был уколоть начальство, прибывшее на готовенькое. Несколько минут все бегали взад-вперед. Одни пели, другие требовали разжечь новые костры, третьи, потеряв терпение, прикладывались к ракии и угощали друг друга хорошими новостями. Костер снова разгорелся. Гуцов вскочил на ноги и принялся распоряжаться.

По его приказу разложили еще два костра, и всем было приказано ужинать сообща, не отделяться. Перед домом разостлали ковры и половики, откупорили бутыли и фляги, насадили на вертела шашлыки и цыплят, поставили тушить нашпигованных чесноком зайцев. Несколько добровольцев-поваров, закатав рукава рубашек, поджаривали цыплят. Один из них держал раскаленный вертел с насаженным на него куском сала и поливал цыплят вытапливающимся жиром. При этом он, как поп, тихонько напевал «аллилуйя». Другие готовили салат в больших мисках. Все это время бутылки и фляжки переходили из рук в руки, не прекращались поздравления и пожелания.

Стемнело, отблески пламени играли на лицах людей, усевшихся в большой круг. Все говорили разом, перебивали друг друга, воодушевление росло.

— Завтра от этих мужланов мокрое место останется, — грозился Т опалов, качая толстокожей, бритой, как у турка, головой.

— А нам лучча всех, — запел кто-то из готовивших салат, насмешливо пародируя известную дружбашскую песню.

— Коммунисты? Да мы всех коммунистов к ногтю! Куда им деваться?

— Ну-ка, дай бутылочку, Христо. Куда делась моя ракия? Эта какая-то терпкая.

— Коммунисты, господа, — дело второе, — ораторствовал Гуцов. — Сначала нужно скинуть дружбашей, тогда уж и с ними будет нетрудно. Дайте нам только дорваться до власти, а там от коммунистов и мокрого места не останется!

— Верно, бай Гуцов! Без власти против коммунистов не пойдешь, — поддакивал красильщик, заискивая перед бывшим кметом и умильно на него глядя.

— Коммунисты, господа, получат свое безо всяких там мирных конференций, уж мы о конституции болтать не будем, тут ножом да хитростью действовать надо! — кричал Каракунев.

— Ну, пришел конец дружбашскому царству! Мать их…

— Теперь вы все храбрые, а утром палкой никого нельзя было согнать. Записалось пятьсот, а на площадь едва полторы сотни вышло. Попрятались, негодники! А стоит нам прийти к власти — сразу начнется: бай Гуцов то да бай Гуцов се. Знаю я вас! — сердился бывший кмет.

На почетном месте, в центре, сидели Абрашев, Христакиев и лидер местных радикалов Ж остов. Тощий, бледный, с плоским лицом и хитрыми, беспокойными глазами, Жостов производил жалкое впечатление, и Манол никак не мог понять, как это ему удалось пролезть в лидеры, тем более что его безусый коллега казался человеком куда более энергичным. Никола Хаджидраганов — один из первых людей в городе — сидел между Христакиевым и крестьянами. Крестьяне уговаривали отпустить их, но никто их не слушал. Умиление и задушевность овладели собравшимися. Надежда поживиться за счет будущей власти наполняла их головы сладостными мечтами. Те, что больше всех ворчали и поносили вожаков и прежде всего Гуцова, сейчас особенно пресмыкались перед ними. Им очень хотелось угадать, кто станет теперь первым человеком в городе — Абрашев или Христакиев. У Христакиева было то преимущество, что он был близок с Буровым. Абрашеву же Гуцов, который вполне мог снова стать кметом, приходился зятем. А для ремесленников и торговцев кмет был поважнее депутатов.

Манол нарочно уселся в сторонке, между двумя обувщиками. Ел он без аппетита, так как перекусил у себя, и раздумывал над новостями, принесенными крестьянами. Его они не особенно воодушевили. Может быть, этих крестьян нарочно подговорили рассказать все так, чтобы внушить смелость собравшимся. Манол а все больше раздражали эти не в меру разгулявшиеся люди. Они ели, словно три дня не видели хлеба, и угодничали перед начальством, блестя замасленными физиономиями и горящими лицемерными глазами. Манол чувствовал, что стоит гораздо выше их всех. «Посижу полчаса и пойду спать», — решил он.

Лидер радикалов вдруг повеселел и тоже с жадностью накинулся на еду. Он разрывал костлявыми пальцами жареного цыпленка и торопливо глотал белое сочное мясо. Удивленные его жадностью, окружающие принялись его подзадоривать.

— Господа, передайте сюда зайца! Господин Ж остов решил поправляться, — смеялся Абрашев и похлопывал своего союзника по спине.

— Чтобы силушки завтра было побольше! На здоровье, господин Ж остов! — кричали с другого конца.

— За этим дружеским столом, символизирующим наше политическое единство, никто не должен ни в чем нуждаться! — ораторствовал Кантарджиев, евший за троих. Глаза его блестели, как ягоды черной бузины.

— Завтра надо встать пораньше, — убеждал себя один из обувщиков.

— Бай Гуцов, станешь опять кметом, придется тебе устроить такое же угощение, — не унимался красильщик.