Читаем Юрьев день (СИ) полностью

Что ж, в Кремле тоже есть телевизор. Понятно, что не один, но это особого значения и не имеет. Сколько их во всём этом здоровенном комплексе зданий понатыкано — не важно. Меня интересовал один вполне конкретный телевизор, в одной вполне конкретной комнате, которая представляла из себя что-то на подобие гостиной, но не относящейся к конкретно чьим-то покоям. Этакая нейтральная, ничья, общая комната с удобным диваном, парой кресел, журнальными столиками, даже парой новомодных пуфиков и «мешков» для сидения. Ну и с большим телевизором почти на всю стену. Красивым, крутым, современным.

Вообще, это несколько странно и нетипично для старых людей, но в доме Князя, а Кремль — это дом князя. Весь Кремль — его Дом. А вся Кремлёвская территория, с башнями, стенами, оружейной палатой, площадью и прочим — его Двор. Так вот, старым людям сильно свойственно быть ретроградами. Старые люди очень тяжело и неохотно принимают в свою жизнь любые новшества. И в первую очередь, бытовые. А уж с техникой или, хуже того — вычислительной техникой, у них отношения вовсе очень-очень тугие.

Князь стар. Ему уже за три сотни лет точно, а так-то и того больше. Я как-то всё не могу себя заставить поискать точную дату его рождения. Не то, чтобы её не было в открытом доступе, она являлась какой-то тайной, или ещё что-то в том же духе. Нет. Я просто не могу себя заставить её найти, прочитать и осознать. Потому что: «много» — это понятие растяжимое. Для меня и сто лет — «много», и двести — «много». И триста и, даже, пятьсот — всё это одинаково «много». Именно этим понятием я в своей голове и оперирую. Но, стоит узнать конкретное число… оно может ужаснуть. Ведь, насколько я, всё-таки, составил общую картину в своей голове, по разным косвенным упоминаниям, Пётр Андреевич, он, получается, Андреевич потому, что сын Андрея. Андрея Гюргиевича. Сына Гюргия, прозванного Длогоруким, того самого, от которого мы Род ведём. Гюргия Владимировича — младшего из сыновей Владимира, прозванного Мономахом — Царя Русского. Пётр Андреевич — внук Гюргия и правнук Мономаха. А я, получается — пра-правнук. Да ещё и по прямой мужской линии… прикольно. Но, не более того. Тут важнее то, что Андрей Боголюбский — это тысяча сто одиннадцатый год рождения! Это, блин, девятьсот с лишним лет назад! А Пётр Андреевич — его сын. И его дату рождения я даже не хочу смотреть. Пусть, для меня, ему, пока что, остаётся «много» лет. «Много» — со средним ориентиром на три сотни. Иначе, боюсь, моё сознание может… не воспринять адекватно эту информацию. Заклинить может. А мне такого точно не надо!

Так вот: моему отцу очень много лет. Он старше всех тех людей, которых я, в мире писателя, привык называть и считать старыми. При этом, его Дом, его кабинет буквально напичканы новейшими техническими устройствами и решениями. И он их не боится. Не считает вредной бесовской выдумкой. Наоборот: он активно всем этим пользуется, хорошо во всём этом разбирается, и не забывает своевременно обновлять и апгрейдить, заменяя устаревающие образцы на новые. Понятно, что не сам лично, у него и без того дел хватает, а специально назначенные на эту задачу люди. Но сам факт!

Так что, отцу много лет, но я не могу назвать его старым. Ибо, «старый» для меня тот, кто утратил интерес и страсть к жизни. Тот, кто перестал бежать вперёд, обгоняя время, бежать, оставаясь наравне со временем. Тот, кто отстал от времени и больше не имеет желания его догонять. А «старость» тащит за собой «немощность»… чего об отце уж точно никак не скажешь.

Комната с диваном и большим телевизором. Да — опять! В этой комнате, на диване я… и Мари с Алиной. Говорил же: Мари как-то слишком часто стала попадаться мне на глаза и крутиться рядом. Но сегодня, хотя бы формально её присутствие здесь обосновано, так как она не одна здесь, а со своим женихом. Да-да — Матвей сидел с нами. Оказывается, с того времени, как меня забрали в Кремль, запрет на общение моё с братом и иными родственниками был снят. Никто мне не поспешил, конечно же об этом сообщить — сам узнал. Опытным путём. Когда пересёкся с Матвеем в одном из коридоров Кремля, и никто за это не был наказан: ни он, ни я, ни кто-то из отвечающих за моё содержание и жизнеобеспечение в этих стенах. А, раз так, то о каком запрете вообще может идти речь? Ни о каком.

Так что, Матвей тоже сидел сейчас с нами в этой комнате. Правда, он расположился на кресле, а я в центре дивана. Угадайте, где и как расположились девчонки? Именно — тут и гадать не нужно: на диване, возле меня. Мари — со стороны, что ближе к Матвею, Алина — с противоположной от неё.

А ещё… в этой же комнате, в одном из кресел сидел отец. Да-да, Пётр Андреевич лично, своей собственной неповторимо-давящей персоной.

Правда, сейчас он был в домашнем: в свободных светлых льняных штанах и свободной же рубахе-косоворотке, тоже светлой, с совсем небольшим количеством красной вышивки по краю подола, по краю рукава и по краю ворота. Но не подпоясан.