Читаем Юдоль полностью

Доплелась Макаровна. Марафон дался ей тяжко. Шаги старухи гулкие, как у командорской статуи. Они бьют в ступени, те гудят, вибрируют, словно шкура огромного барабана.

А Сапогов уже наверху. Площадку перед квартирами покрывает слой реликтовой пыли, кажется, тут столетиями никто не появлялся. Пустые бутылки – древние, как амфоры, пепельница с окаменевшими окурками. Сварная лестница упирается в квадратный люк, уводящий на крышу.

Псарь Глеб глазами показывает на одну из четырёх дверей, обтянутую коричневой псевдокожей, точно снятой с демонического существа. Не латунные, а нарисованные мелом цифры «71» выглядят одинаково: что семёрка, что единица. Половик окаменел от грязи.

– Это как понимать?! – спрашивает Сапогов с нескрываемым раздражением. – Что мы здесь делаем?!

– Ваш Сатана там! – торжественно объявляет Псарь Глеб. – Звонок не работает, я уже проверил… – и несколько раз нажимает на чёрную пуговку.

В ответ мрачная земляная тишина.

Псарь Глеб ударяет суставом указательного пальца в наличник, чуть пониже звонка. Костяной звук о деревяшку тревожен для слуха – будто мертвец стучит в крышку гроба.

Собачник не хочет себе признаваться, что побаивается ветхой двери под номером 71. И псы ведут себя странно, кружат, поскуливают, поджимают хвосты, присаживаются на слабеющие лапы, норовя рвануть вниз.

Нажимает на расшатанную ручку. Дверь, к счастью, заперта. О, лучше бы никому не отворять эту двушку!..

– Сволочи проклятые! – Макаровна бранит многоэтажную архитектуру без лифта. – Понастроили!

– Видимо, никого… – предполагает Псарь Глеб.

Сапогов иронизирует:

– Сатана тоже ушёл?

Это Андрей Тимофеевич ещё сдерживается, чтобы не задеть самолюбие Псаря Глеба. Помнит, чьё появление сохранило палец.

– Вот он-то как раз там… – Псарь Глеб не замечает сарказма; добавляет шёпотом, хмурясь: – Глад его чует!.. И почему-то нервничает! Поверьте, капитан! Я не видел моих ребят такими…

– Какими?! – не понимает Сапогов.

– Они боятся, капитан!.. – не верит сказанному Псарь Глеб.

Действительно, псы всегда отличались механическим бесстрашием, а тут…

– Если закрыто на ключ и никого нет, то внутрь не попасть, – с бездарной мудростью заключает Сапогов. – Замок взломать нечем. Может, у вас случайно завалялась отмычка?..

Псарь Глеб качает головой. Он был бы рад побыстрее сбежать отсюда. Грудь сдавило, в ушах шелестит мерзкий водопроводный шум, но будто не вода течёт, а неслыханная скверна.

Счетовод, не такой чувствительный, как Псарь Глеб, нажимает на латунную ручку. И дверь неожиданно открывается – сама!..

Из сумерек квартиры ползёт запах. Не плотского разложения. Чёрное измерение смердит консервированной вечностью. Немудрено – квартирка Клавы Половинки давно склеп и реликварий.

Ад симфонически оживает в голове Сапогова, грохочет сферами великого отчаяния и ужаса. От этой какофонии подпирает дыхание, как от созерцания пропасти.

«ТЫ ПРИНЁС ЕГО!» – гулко и страшно проносится в голове Сапогова.

У звука нет ни языка, ни речи в человеческом понимании. Транслируются изначальные смыслы без искажений.

«Я ЖДАЛ!» – очередной удар.

Сапогов мычит от боли.

«ИДИ СЮДА!»

Это ум Андрея Тимофеевича со скрипом осуществляет перевод с антибожественного на человеческий. Оригинал можно с огромной натяжкой сравнить с матерщиной инфернального порядка, когда каждая фонема – оскорбление Создателю и хула Бытию…

Да тишина же! Никаких демонических оркестров и хоралов! Просто невротические слуховые галлюцинации. В квартире затхло; законопаченные бумажной лентой окна и входная дверь не открывались лет десять.

– Что с тобой, Тимофеич? – Макаровна поднялась наконец и коснулась спины Сапогова.

– Давление! – скрытничает Андрей Тимофеевич. – На погоду, наверное…

Макаровна заглядывает в дверной проём:

– Не суйся туда… Не выйдешь живым!

Сапогов мотает головой. Он должен, обязан идти!

– Капитан… – запинается Псарь Глеб. – Простите, но я останусь здесь. Псы не пускают меня…

Сапогов даже рад, что не будет лишнего свидетеля. Возможно, собачник выполнил свою миссию, если Сатана действительно обитает в этом панельном клоповнике…

Двушка самая заурядная. Тесная прихожая, налево санузел и ванная, крошечная кухня. Прямо гостиная без двери, а из неё смежная комната – спаленка. Потолки низкие (как в останкинских псевдовысотках), малорослый человек без табурета легко заменит в люстре перегоревшую лампочку.

Сапогов заворожённо, точно в иное измерение, переступает через порог…

И на него тотчас кидается призрак! Счетовод от неожиданности вскрикивает. Вслед за ним орёт Макаровна и Псарь Глеб – коллективная, по эффекту домино, паника.

А это просто хлынуло из зеркала отражение Сапогова. Андрею Тимофеевичу делается неловко. Он оборачивается и выдавливает смешок – будто пошутил с испугом.

– Тут никого нет! – гостеприимно приглашает. – Чего испугались-то?

Выключатель в прихожей работает. На вешалке верхняя одежда: Клавы Половинки и её покойной матери; внизу стоптанная обувь. На тумбочке телефон, когда-то белый, а ныне из пожелтевшей, как кость, пластмассы; давно отключён за неуплату…