Читаем Юдоль полностью

День клонится к вечеру, и надо возвращаться домой. Костя покидает Колесо. Не слышны стоны из будки – смотритель забылся или же умер. Некому выключить аттракцион, Колесо будет скрежетать всю ночь. По-хорошему, надо бы позвать на помощь взрослых, вызвать Циркову скорую – вдруг ещё спасут, но Косте это не приходит в голову. За один день столько навалилось: вор-старик, похищенный палец, конец света, Божье Ничто! А тут какой-то подвывающий смотритель. И не стоит забывать, что дети в большинстве своём бесчувственные эгоистичные существа, начисто лишённые эмпатии…

Костя идёт по центральной аллее. Опустевший парк выглядит словно призрак. Стелется сизый туманец, низкий, как на болоте или кладбище. Пахнет опавшей листвой и трухлявой грибной сыростью. Клёны багряны, каштаны жёлты. Попрятались беспокойные птицы, но кое-где вьются облачка мельчайших мошек да рассекают крылами тишину летучие мыши. Проскакала смешная рыжая белка. Вдруг сложила молитвенно лапки, будто и впрямь вспомнила о Боге. Замерла ровно на то время, чтобы скороговоркой прочесть «Отче наш», перекрестилась и заспешила дальше по своим беличьим делишкам…

В парке совсем безлюдно. Костя сворачивает с центральной аллеи, единственной, где есть фонари, на боковую дорожку. Она вполне основательная, асфальтовая, по обочине растут редкие кусты да рябины. Увядающая листва покрыта чёрным пигментом и налётом осенней ржавчины.

Косте не верится в близкий конец мироздания. Почему всё должно погибнуть, если так спокойно и нежно вокруг? Остывающий воздух полон тепла и добра. Где-то грохочет мирный трамвай, шумят грузовики…

Но из далёкого репродуктора над входом в парк стелется голос Иосифа Кобзона, подпираемый оркестром Гостелерадио:

– Костя, ты зря сюда свернул! – брюзжит Божье Ничто. – Давай вернёмся на центральную аллею, там хоть люди ходят, а здесь совсем пусто!

– Так быстрее, – отвечает Костя.

– Я чувствую опасность! – не унимается Божье Ничто. – Совсем рядом…

Ах, не всё ли равно, Божье Ничто, если скоро тотальный капут? Вон и Кобзон, похоже, поёт о том же:

– Раньше в песне были другие слова… – второй раз за день подмечает Костя. – Бархатный кто?..

Заодно непонятно, как небо может быть утренне в гостях, но к чудаковатой строчке он с детства привык.

– Прослушал… – чуть нервно отвечает Божье Ничто. – Мне тут не нравится, Костя!..

Мальчишке тоже неспокойно. Не хватало ко всем сегодняшним неприятностям повстречать в парке Фигнера…

О, этот Фигнер! Лютый, неуловимый, безжалостный потрошитель. И детвора, и старшие классы украдкой шепчутся о Фигнере, встреча с которым несёт боль, страх, муку и смерть. Но при этом каждый знает, что взамен Фигнер дарит своим жертвам нечеловеческое наслаждение. Это видно по мёртвым лицам, на которых застыла неизменная улыбка абсолютного счастья, – она никак не вяжется со следами чудовищных истязаний на теле. После встречи с Фигнером не выжил никто; одна девочка успела прошептать подоспевшей милиции: «Ни о чём не жалею!..» – и, улыбаясь, испустила дух. Вот так, милая моя, – не жалею! Вот так…

Божье Ничто точно в воду глядит. Ибо в тот вечер в парк вышла другая городская легенда. По-своему, не менее примечательная. Звать Ефимом. В народе – Тыкальщик. Это не только прозвище, но, по удивительному стечению обстоятельств, и настоящая фамилия – он и в паспорте Ефим Натанович Тыкальщик.

Родился в семье потомственных чертёжников. Отец Ефима Натан Абрамович лично делал для академика Сахарова чертёж водородной бомбы секретным «кохинором 10Т» (твёрже такого лишь алмазы) и был за труд награждён орденом Ленина.

Первый глаз Ефим выколол в самом конце семидесятых годов. Тыкальщик всегда использовал уникальные отцовские карандаши. Бесчеловечный промысел совпал с премьерой киномюзикла «Три мушкетёра». Тогда в стране во множестве появились одноглазые мальчишки – жертвы лицедейства. Даже я фехтовал после школы, милая. Видишь, на виске благородный дуэльный шрам; аккурат от «шпаги» – острейшего прута орешника…

В тени популярного мюзикла безнаказанно промышлял Ефим Тыкальщик. И кто бы подумал, что сын знаменитого отца, с виду робкий студент архитектурного института, и безжалостный маньяк-ослепитель – одна персона. Когда популярность фильма пошла на убыль, правоохранительные органы обратили внимание на повторяющиеся случаи, которые никак не списать на неосторожное дворовое фехтование.

Милицейские облавы не приносили результатов, следователи сбивались с ног, в бессилии плакали хирурги-офтальмологи. Ефим оставался неуловим. Его кохиноры проткнули великое множество глаз, стариковских, мужских и женских, но всем прочим Ефим предпочитает мальчишеские глаза – за дерзкий, ни на что не похожий блеск.