Читаем Юдоль полностью

А с проткнутыми глазами – Ефим Тыкальщик; был нелюдь, стал нежить. При жизни на печать угодил в прохоровской бухгалтерии. У Ефима сегодня, если что, похороны, и у маменьки его, имеет полное право проинспектировать место будущего неупокоения.

– Капитан!.. – стон под ногами. – Ка-пи-та-а-ан!..

Не астральный призрак, а отдающий Богу душу Псарь Глеб подполз к Сапогову. Череп собачника раскроен до мозга – под слипшимися от крови волосами белёсо-алые ткани. Один косой глаз укатился под лоб, второй беспомощно съехал к носу.

– Отдаю за вас жизнь!.. – шепчут губы в белом налёте. – Вы были моим единственным другом! Скажите хоть слово!..

От Сапогова и слюны не дождаться. Покачивается, как не-мыслящий борщевик.

– Не капитан он вовсе, а счетовод на пенсии! – ляпает Макаровна; должно быть, от ушиба проснулась внутренняя злоба. – Пошутил он с тобой!

Ведьма комично (и трагично) похожа на вора Доцента в исполнении актёра Леонова – мордатая хмурая бабка в коричневой шали, и нос картофелиной.

– Как счетовод?! – мучительно ахает Псарь Глеб. – Неужели врал?!

С камнем на сердце уходит из жизни самоотверженный юрод Псарь Глеб. Что будет теперь с его псами – Чумкой, Гладом, Мором, Раздором? Поди без хозяйской руки одичают и разбойничать начнут. Мало кому дано приручить таких бестий. Может, старушка Геката заберёт к себе в собачью свиту?

Коммутатор задорно крутит шарманку. Мигают огоньки, раскачиваются кресты. Пляшет вприсядку Ефим Тыкальщик, кружит свадебным смерчем Линда-Барбара Муртян. Только опущенные не веселятся, а деловито присасываются к помирающим ведьмакам – питаются деликатесной болью.

– Голубушка ты моя! – кое-как отцепил от оградки пронзённые рёбра Лёша Апокалипсис. – Иду, Матушка!

По куртке сварщика растекается багровое пятно. Юрод бредёт туда, где ещё минуту назад среди надгробий шумела битва.

Испустила дух (ды́хцу!) Олеговна – рот с кроличьим прикусом оскален, взгляд застыл. Платьишко задрано, наружу костлявые коленки в синяках и царапинах.

Лёша Апокалипсис отцепляет от шеи Олеговны истерзанную икону:

– Победительница ты моя!

Матушка еле жива, лик окровавлен, зубов меньше половины – повыбили ведьмаки-аспиды, пока лупили по окладу. Икона тихонько стонет. Изредка лишь выкатится из скорбного глаза мироточивая слезинка.

– Умница! – нахваливает героическую страдалицу Лёша Апокалипсис. – Всё сделала как надо!

Прижав икону к груди, заплетающимся шагом идёт к месту, где полёг Рома с Большой Буквы. И даже малым взглядом не удостаивает Коммутатора и бесстыжую шарманку.

Ведьма тоже удивляется – чего расплясалась нечисть?! Что за праздник такой? Было бы чему радоваться. Войско Прохорова, похоже, побито, Сатана брошен на произвол, да и шут с ним. Макаровны с Тимофеичем эти космогонии не касаются. Они выбрали стезю несъедобных! Бог и Диавол пусть разбираются сами, делят яйца, меряются, у кого больше. А Макаровна и Тимофеич сами по себе. Старуха, превозмогая головокружение, обдумывает, как транспортировать счетовода к тайному лазу, где на ветке завязанное узлом полотенце. Попросить о помощи некого, всё придётся самой. Ну уж ладно. Это не посторонний слюнявый дед, а жених! Как оклемается, снова посетят Чертог. Макаровне любовные забавы понравились.

Размечталась…

– Получай, паскуда!..

Что-то тяжёлое, тупое и одновременно острое вонзается в брюхо Макаровне. Неужто кол?! Даже не осиновый, а обычный берёзовый, сделанный наспех из черенка лопаты.

– Вот тебе за Гавриловну! – выхрипывает знакомый голос. – Сволочь!

Интонации Валерьяныча, но перед Макаровной крутит ишачьей мордой ведьмак Григорьич. Он же вообще не дружил с Гавриловной! С чего вдруг такая вендетта?!

– На кого замахнулась, стерва?! На Сатану?

Теперь узнала. Этот же голос буквально пару минут назад хрипел из Олеговны: «Вперёд, братцы!»

Ведьмак Григорьич – дед злобный, но не боевой – под шумок хотел слинять. Забавно, что любил на досуге потрепаться о ды́хце, сам же отродясь не умел ей пользоваться. И такая ирония! «Заарканил» Прохоров беглеца, погнал завершать миссию, ну, вроде вскочил на Григорьича, как на коня, и пришпорил.