Читаем Юдоль полностью

Откуда ей догадаться, что юроды – невольные союзники? Они, как рыцари-иноки, пришли на смертный бой, чтобы не дать колдунам завладеть пальцем Сатаны, пока на квартире Маргариты Цимбалюк проводится ритуал отправки Бархатного Агнца в гипарксис. Если не победить в схватке, то хотя бы выиграть время – единственная боевая задача юродов! Юроды слабы телами, но с ними Матушка Кусающая Богородица – а это серьёзный аргумент!

Лёша Апокалипсис подбрасывает в воздух икону, точно голубя. И та не падает, а взлетает! Парит, как воздушный змей, только без ниточки. Чудо же!..

– Ату их, Матушка! – Лёша Апокалипсис указывает на колдунов.

– Свисти, дурак! Моль! – Макаровна от бессилия отвешивает Сапогову затрещину.

В измерении эгрегора у Андрея Тимофеевича чуть дёргается камера. Женщина достаёт из духовки выпечку – маленький круглый хлебец. Протягивает Косте нож. Мальчишка режет хлебец на три доли. Первую женщина сразу выбрасывает, вторую часть Костя делит между собой, женщиной и мужчиной. Выпечка не особо удалась. Едят морщась, запивая водой. С оставшейся третью женщина уходит. Усатый всё порывается встать, а Костя просит его сесть на место. Вскоре женщина возвращается без хлеба, стряхивая крошки с халата.

А в пространстве кладбища Сапогов в очередной раз с присвистом пустил такие пузыри, что мизинцы вывалились.

Макаровна в отчаянии оглядывается, сжимая молоток. С одного боку порхает и ярится, клацая зубами, икона, с другого – толпа колдунов.

И тут!..

– Вы звали нас, капитан?!

Всё ж сработали подзатыльники, получился у Сапогова тайный свист!

У Макаровны от перенапряжения в очередной раз сдают нервы.

– Да! Звали! – Старуха плачет. – Только капитан твой слова сказать не может!

– Что с ним?! – с тревогой спрашивает Псарь Глеб.

Одет в извечный клетчатый демисезон, парусиновые штаны и матерчатые туфли. На голове охотничья кепка с козырьком. Глаза отчаянно косят, губы в белом налёте.

– Похоже на инсульт! – сочиняет ведьма. – Его в больницу срочно надо, а эти… – кивает сперва на колдунов, пробирающихся рысцой промеж могил, потом на юродов и парящую икону, – …хотят нас убить! Спаси, Псарь Глеб!

– Никому не позволю сгубить капитана! Глад! Мор! Раздор! Чумка!.. – Псарь Глеб императорским жестом показывает псам на цели, снующие между могильных оградок. – Фас! Порвите их всех на куски!..

И начинается великая битва трёх воинств – все против всех! Над телом Натана Абрамовича Тыкальщика.

Как всё быстро завертелось! Самые прыткие уже рядом! Тянут загребущие лапы к Сапогову. Но реющая коршуном Кусающая Богородица резко заходит в пике:

– Клац! Клац!

Раздаются жуткие вопли! Вот и первые пострадавшие в ополчении.

– Держать строй! За Сатану!..

Кириллыч-то доверился Олеговне-Прохорову, мол, Сапогов не представляет опасности. Хотел выслужиться, добыть палец и славу, а теперь воет, прижимая отвалившуюся щёку!

Начисто сорвало скальп у Артурыча! Икона потрепала его в воздухе, как тряпку, да выбросила.

Саныч зажимает укус на горле! Вонючий Емельяныч недоумевает, куда подевалась рука, – только же росла из плеча и сжимала лопату, а тут – кровавая рванина. Непонятно, кто их – Матушка или подоспевшие псы!

Вал колдунов самую малость не докатился до Сапогова и Макаровны. Икона сбила натиск. Ведьма отпрянула в испуге. Зато гордый Псарь Глеб даже не шелохнулся, как Наполеон.

Сапогов не видит сражения. Он духом на кухоньке. Женщина встала, следом Костя – при мальчишке внушительный мясницкий тесак. Выходят в коридор. Последним идёт, содрогаясь от плача, мужчина. Миновали прихожую, дверь в спальню приоткрыта – видно неубранную кровать. Вторая комната – детская. По полу разбросаны игрушки, на стене весёленький ковёр с вытканными кенгуру. Это эгрегор нагнетает драматическую интригу. Сапогову лишь в последнюю очередь показывают шведскую стенку, где вниз головой за правую ногу подвешено голое существо! Размером с ребёнка, но тело не человеческое, а как у мартышки – в рыжей коротенькой шёрстке. Свободная нога согнута в колене, так что фигурка напоминает перевёрнутую цифру 4. «Скрест», – вспоминает подходящее слово Сапогов. Андрей Тимофеевич смекает, что усатый-то приходится папашей существу. Костя то и дело прикладывает запястье к уху – будто слушает. Затем присаживается и выводит мелом пентаграмму в круге. Мужчина рыдает, ударяет себя в грудь, грозит кулаком кому-то. Женщина подаёт Косте свечи, которые тот устанавливает в верхушках лучей. Каждый элемент рисунка мальчишка согласует с запястьем – послушает, а потом дальше чертит. В центр пентаграммы кладётся обложка чёрной общей тетради. «Почему вниз головой?» – безмолвно спрашивает Сапогов. И получает ответ: «Подвешенный – означает жертвование. Нужно принимать потери ради общего блага».

– Так их, Матушка! Так, Голубушка! – подбадривает икону Лёша Апокалипсис. Поднялся и утирает кровь с размозжённого лица. – Грызи нечисть!