Читаем Юдоль полностью

Юдоль

Когда я зашёл в ослепительный зал,Где люстры по тысяче ватт,Ко мне подскочил гражданин и сказал,Что он телефон-автомат.И если ему положить под языкЦеной в две копейки монету,Он соединит меня в считаный мигС пространством, которого нету.Хотелось быстрее отделаться мне.Мужчине сказал я:– Простите,Я душу хотел бы продать Сатане!Вы с ним меня соедините?Кивает, беспалый свой тянет кулак.Мне вид неприятен обрубка…– В него говорите! – промолвил чудак. —Он как телефонная трубка.Монетку кладите! Прижмитесь к руке!.. —Сую ему в пасть медяки я…Копейки сглотнул он. В его кулакеГудки раздаются такие…Щелчок! И стремглав пересохла слюнаВо рту у меня в одночасье.Из «трубки» грохочет:– Аз есмь Сатана!Внимательно слушаю вас я!..Мужчина нелепый – и впрямь телефон!Выходит, всё правда на деле!Действительно, вовсе не выдумал он,Что можно звонить в Запределье!Туманит глаза, я как будто во сне…Рассталося грешное тело сДушой. И я всё рассказал Сатане,Чего бы мне в жизни хотелось!Мужик-телефон тот отныне со мной,Мы с ним неразлучны, как братья,Он мне пригодится, когда с СатанойОпять захочу поболтать я!..Н-н-н-н!..

<p>X</p>

Ветер метёт прах по безлюдной улице. Телефонная будка как разграбленный египетский саркофаг. Киоск-аквариум с жестяной вязью «Союзпечаль» – прилавки голы, ни газет ни журналов. Вымершая автобусная остановка – навес, скамейка да обгорелая урна. Куда-то подевались коты, псы с хвостами бубликом – бесхозная уличная живность. Хоть бы горсть воробьёв порхнула, да только нет и птиц. Неужто одинокая муха крылом бренчит?.. Просто звон пустоты в ушах. Не то что городского шума, даже звуки тишины отсутствуют. На ветвях то ли почерневшая завязь, то ли прошлогодняя листва. Не тепло и не холодно, с виду тоскливое межсезонье, бабье лето, дедова ли зима, одно другого призрак. Что не так с этим миром, закончен или начат?

Дворик с качелями и песочницей. Деревянный мухомор похож на кладбищенский голбец. Прочь от окна. Взгляни – не комната, а величественный органный зал! Казалось бы, невозможно для хрущёвской девятиэтажки. Объяснение, однако ж, простое: снаружи лишь имитация панельки, а внутри подобие собора. Стрельчатые своды уходят в гулкую высоту. Мрамор, витражи, гобелены с душком Семирадского – фрины да нимфы, море, развалины и плющ. Вот альков, подмостки Венериного балаганчика, ложе – сусальное золото, пышные шелка.

Я – в лимонных сединах титан Арно Брекера. Ты – вылитая Анита Экберг, расплескала платиновые локоны по моему плечу, упругим бедром, бледным и горячим, придавила Змия, тот шипит, точно из-под камня, раздвоенный язык трепещет, отрава каплет титану в пупок – чем не чаша Гигеи в миниатюре? Ты изогнулась и пробуешь яд на вкус. Довольно пресмыкаться! Змий опять огромен, кружат объятия плотской спирали – как сладостно душить любимую! И брызжет шампанское семя, тонет античный поп-арт, точно и не существовал никогда. Так его и вправду не было. Где у нас салфетки?..

– О чём задумался, тьма-Тимофеич? – Анита целует счетовода в могучий бицепс.

– Это, так сказать, Смерть? – Сапогов обводит демоническим взглядом аляповатую готику. – Меня, в принципе, устраивает…

– Ишь ты!.. – похохатывает Макаровна. – Устраивает его, привереду, скажи пожалуйста!..

Мраморно-мускулистая нагота титана делается по-стариковски дряблой, кожа обрастает одеждой; сперва исподнее – синие сатиновые трусы и белая майка, затем рубашка с подсохшими пятнами крови, запылённые штаны, плешивые на пятках носки…

Пока творится обратная метаморфоза, внимательный глаз заметил бы, что зеленоватая медаль в виде кошачьей головы, украшавшая грудь счетовода, и пятно-эполет на плече уменьшились, почти исчезли. «Белое колено» тоже приняло обычный розоватый оттенок…

Перейти на страницу: