Читаем Юбилей ковчега полностью

Только я произнес эти слова, как поезд содрогнулся, словно врезался в кирпичную стену. Наши бокалы отбили чечетку и выплеснули содержимое, а мимо окон купе полетели куски дерева и металла. Скрежеща колесами, поезд остановился.

— Кажется, — нервно произнес Питер, — мы во что-то врезались?

— Ерунда, — решительно возразил я, — поезда ни во что не врезаются.

— Но это Америка, — заметил Питер.

— Верно, — сказал я, — пойдем посмотрим.

Вместе с другими пассажирами мы спустились на полотно и проследовали туда, где наш гордый локомотив уныло застыл на месте, окутанный облаком пара. Оказалось, что огромный тягач с таким же огромным прицепом надумал проскочить через переезд перед нашим поездом. Никакого резона для такой бравады усмотреть нельзя было. Как бы то ни было, тягач проскочил, но мы столкнулись с концом прицепа и смяли его. О силе удара говорило то, что стальной скотосбрасыватель локомотива смялся, будто спагетти, и пришлось нам ждать три часа другого локомотива. Больше я ни разу не просвещал Питера о радостях путешествия по железной дороге. А он был так счастлив, когда в Сан-Франциско покинул опасное средство передвижения, что мы успели отъехать довольно далеко от вокзала, прежде чем я обнаружил, что он забыл весь мой гардероб в одном из шкафов нашего спального вагона.

В заключение, успев полюбить Сан-Франциско и возненавидеть Лос-Анджелес (кому это взбрело на ум назвать сей город ангельским?), я выступил с лекцией в одном невероятно эксклюзивном и роскошном загородном клубе, членом которого мог стать только человек с первым миллионом в кубышке. Самое подходящее место, сказал я себе, для сбора подаяния. Клуб кишел не знающими счета деньгам американскими нуворишами; женщины с фиолетовыми волосами, шеями стервятников и красноречиво просвечивающими через естественный или искусственный загар крохотными шрамами от очередной пластической операции были обвешаны драгоценностями, как рождественская елка игрушками, и каждый шаг их сопровождался мелодичным дзиньканьем. Замани я какую-нибудь из них в кусты, подумалось мне, и обдери с нее побрякушки, моей добычи достало бы на то, чтобы сделать Трест платежеспособным не на один год. Однако джентльменский инстинкт удержал меня от такого способа легко и быстро добыть средства для спасения зверей.

Принадлежащих этим дамам особей мужского пола отличал солидный — не меньше тридцати — сорока килограммов — избыточный вес, красный цвет пухлых лиц, напоминающих воспаленные младенческие попки, и полнозвучный голос людей, полощущих горло гравием. Они разъезжали по полю для игры в гольф на электрических колясках, избавляющих от риска похудеть. До сих пор я в США встречал только обаятельных, цивилизованных, приятных и исключительно щедрых людей, так что это собрание монстров произвело на меня, мягко выражаясь, отталкивающее впечатление. По плану мое выступление перед этими рожами должно было состояться после обеда, коему предшествовали два часа невиданной попойки. Заказав стаканчик виски, я получил нечто вроде небольшой цветочной вазы, содержащей двести пятьдесят граммов спиртного, четыре кубика льда, каждый из которых мог пустить ко дну «Титаник», и чайную ложку содовой с парой-тройкой заблудших пузырьков газа.

К тому времени, когда подали обед, мои потенциальные слушатели успели основательно нагрузиться. Естественно, к каждому блюду подавались надлежащие вина, а в заключение — бренди в кубках величиной с супницу. Сидевшая рядом со мной дама (согбенная под тяжестью недурной имитации королевских драгоценностей) явно соблюдала диету, заботясь о своем здоровье, и налегала на жидкости, пренебрегая более плотной пищей. Обращенные ко мне редкие реплики соседки произносились, насколько я мог разобрать, на одном из наиболее цветистых и замысловатых среднеевропейских диалектов. Я вежливо кивал и отвечал: «Да», «В самом деле?», «О» — и так далее в столь же глубокомысленном духе. Но вот наступила великая минута. Деятель, организовавший для меня сие тяжкое испытание, встал и, вступив в неравный бой с гулом послеобеденной застольной беседы, произнес короткую вступительную речь, из которой я не разобрал ни слова, после чего сел обратно на свой стул, слегка пошатываясь. Пришла моя очередь встать, и все замолкли, тупо глядя на меня.

Я разразился речью, страстно призывая самых несимпатичных млекопитающих, с какими меня когда-либо сводила судьба, прийти на помощь животному миру. Ораторствуя под приглушенный шепот участников застолья, я вдруг обратил внимание на странные звуки рядом с моим локтем. Оглянулся и обнаружил без особого удивления, что особа с королевскими драгоценностями (явно убаюканная моим ласкающим слух английским акцентом) уснула, причем отягощенная побрякушками бесчувственная голова ее опустилась на тарелку, содержащую, увы, роскошное клубничное суфле. Лицо особы окунулось в розовую кашицу, и в лад тяжелому дыханию клубничное суфле громко и весело булькало, как если бы кто-то надумал втягивать в себя через соломинку фруктовый пломбир.