Читаем Итоги № 48 (2011) полностью

— Та заметка предопределила вашу карьеру?

— О своей будущей жизни тогда я не задумывался. Да и вообще никогда не строил планов, не имел целей, жил всегда максимально беспечно, рассчитывая только на случай.

— Как родители относились к вашему увлечению музыкой? Все-таки в советское время всякие там рок-н-роллы воспринимались настороженно.

— Родители мои были не вполне советскими гражданами, но увлечения моего не понимали. Рок-н-ролл они категорически невзлюбили и отзывались о нем примерно как советские школьные учителя. Свои пристрастия я им не навязывал, поэтому мы просто перешли с папой и мамой в параллельные измерения. Мама любила классику, папа — песни Галича, Окуджавы. Единственное, в чем мы сходились, — так это в любви к Эдит Пиаф, Жаку Брелю и прочему французскому шансону.

— Если не ошибаюсь, вы должны были застать Пражскую весну и последовавшие за ней трагические события?

— Я застал самое начало Пражской весны, ее преимущественно зимнюю часть, когда генсеком коммунистической партии Чехословакии оказался Александр Дубчек. И родители, и все мои друзья восприняли это с восторгом. Пошли разговоры о социализме с человеческим лицом, о демократии, свободомыслии. Но очень быстро родителей вместе со мной отправили в Москву. Не знаю, было ли это связано с пражскими событиями, но не исключаю того, что в редакции журнала укреплялись кадры и обратно в Москву отзывались те, в лояльности которых стопроцентной уверенности не было. К моим родителям это относилось в полной мере. В Москве мы продолжали пристально следить за событиями, переписывались с пражскими друзьями, к тому же отец был подписан на все чешские газеты. И когда 21 августа 1968 года случилась известная интервенция, это, конечно, стало для нас полным шоком. Мы с отцом в это время путешествовали на колесном пароходе «Н. В. Гоголь» по Северной Двине, и за один день из достаточно беспечного и в целом счастливого тринадцатилетнего парнишки я превратился в стопроцентного убежденного антисоветчика. Стал по-другому смотреть на все, и очень скоро — то ли в сентябре, то ли в октябре — вылетел из пионеров. За антисоветскую пропаганду. Был непуганым и в школе вовсю высказывался о событиях в Чехословакии. Кто-то стукнул, и пошло-поехало. Если бы не находился в столь нежном возрасте, последствия для меня были бы более суровыми.

Вообще период жизни после возвращения из Праги у меня был довольно тяжелый. Прага — город исключительно красивый, комфортный, да и жизнь там была повеселее, чем тут. Спасало меня то, что в Москву вернулись многие мои друзья по пражской школе, у нас возникла микрообщина. С одним из них — Сашей Костенко, который был старше меня на два года, — мы в 1972 году создали дискотеку в главном здании МГУ. Это было кафе физфака, хотя к физикам я не имел никакого отношения. Зато там были энтузиасты — любители рок-музыки, с которыми я познакомился при обмене пластинками на черном рынке. Как подпольному музыкальному авторитету они предложили мне вести эту дискотеку. Было мне 17 лет…

— Как находили друг друга покупатели и продавцы черного рынка пластинок?

— Это не был черный рынок в буквальном смысле этого слова, и это не была толкучка, как на «Горбушке». Торговля шла по квартирам и общежитиям. Самые ушлые меломаны составляли определенную среду, которая занималась покупкой пластинок, обменом, заказами. Они были как б/у, так и абсолютно новые. Бэушные могли происходить из совершенно разных источников, а новые западные альбомы привозили спортсмены, артисты, дипломаты, моряки, а также студенты из стран третьего мира, которые учились в наших институтах. Из своих Гвинея-Бисау, Перу и прочих они ехали через Берлин, Париж, Лондон и там затаривались. Привозить пластинки им было выгодно, поскольку стоили они у нас бешеных денег. Если на Западе средняя цена пластинок была в районе 3—4 долларов, то у нас за них давали 50—70 рублей. Привозить пластинки было даже выгоднее, чем джинсы. Контакты на черном рынке устанавливались довольно быстро и были прочными — мы в этом остро нуждались.

— Что представляла собой первая советская дискотека?