В центре истории не событие, а проблема. Читатель «Московского городового» оказывается перед увлекательной загадкой: какую роль играла полиция в Российской империи и чем эта роль отличается от сегодняшней? Чтобы это выяснить, придется влезть в полицейский мундир и пожить жизнью «буфелей» и «макарок» (исторические прозвища стражей порядка в Российской империи). То есть посидеть в номерной будке, постоять живой статуей с алебардой (алебарды московская полиция носила вплоть до 1880-х), поменять это оружие на еще более притчевую шашку-«селедку», вызывая сочувственные ухмылки у проходящих обывателей. Разогнать сходку воров-карманников возле знаменитого грота «Руины», что в Александровском саду, накрыть штаб-квартиру бомбистов в 1905-м и... выпив лишнего, быть доставленным в полном обмундировании к порогу университета буйными студентами, которых надлежало самому туда препроводить.

Но этого, пожалуй, недостаточно. Сущность российских правоохранителей все-таки непостижима. И у читателя возникнет больше вопросов, чем ответов. Скажем, об отношениях высших полицейских чинов и революционных интеллигентов.

Например, не кто иной, как московский обер-полицмейстер И. Д. Лужин, выправил вольнодумцу Герцену загранпаспорт, чтобы тот мог выехать за границу. Тем не менее Герцен в своем «Колоколе» называет Лужина «доносчиком». При этом сестра Лужина Марья Дмитриевна Ховрина устраивает литературные вечера, которые посещают Белинский, Станкевич, Хомяков, Гоголь... и сам господин обер-полицмейстер. Похоже, литераторы не воспринимали его в качестве надзирателя. Какие уж тут «мундиры голубые, и ты, им преданный народ». Так и остается неясным, кому Лужин мог доносить. Самому себе? Прямо и непосредственно государю императору? Одним словом, высокие отношения...

Но то начальник московских сил правопорядка. А обычный городовой на заявление, к примеру, об изнасиловании мог ответить так: «Требуете, чтобы полиция была нянькою... Уж если сам по себе человек хорош, так и не случится с ним такого казуса, а о дряни-то и беспокоиться нечего».

Пока читаешь, крепнет ощущение, что за век с лишним не изменилось ровным счетом ничего. Разве что в речах полицейских чинов поубавилось литературности. А обер-полицмейстерские кучера, пугавшие обывателя богатырским ревом: «Эй! Гей! Пади! Берегись!», — нынче перешли на крякалки и мигалки.

Отшельник / Искусство и культура / Художественный дневник / Память

Отшельник

/ Искусство и культура/ Художественный дневник/ Память

Воспоминание о Борисе Васильеве

…Я вхожу в калитку, а навстречу — от крыльца, по расчищенной узкой дорожке — улыбающаяся Зоря Альбертовна, Зоренька, с удивительно родным лицом, хранительница семьи и дома, многолетний друг и любимая женщина Отшельника («...Я иду по минному полю нашей жизни за Зориной спиной. И я — счастлив. Я безмерно счастлив, потому что иду за своей любовью. Шаг в шаг»). Вслед за ней, «шаг в шаг», вырисовывается на крыльце и сам Отшельник — Борис Львович Васильев, в ватнике, в вязаной шапочке — ни дать ни взять работяга-пенсионер сельского масштаба, а не потомственный интеллигент, военная косточка, известный всей стране писатель.

В книге «Век необычайный» Отшельник писал: «...Мне и вправду выпал счастливый билет. Я не умер от тифа в 34-м, не погиб в окружении в 41-м, парашют мой раскрылся на всех моих семи десантных прыжках, а в последнем — боевом, под Вязьмой, в марте 43-го — я нарвался на минную растяжку, но на теле не оказалось даже царапины».

Но вот февраль, Масленица. От предложения Сергея Александровича Филатова поздравить Васильевых с очередной годовщиной свадьбы не отказалась, конечно. С утра напекла большую стопку блинов, с этим грузом водрузилась на заднее сиденье машины рядом с Даниилом Александровичем Граниным, который давно хотел повидаться с Васильевым, да все случай не выпадал.

— Ну и как тебе живется в такой глуши? — интересуется Даниил Александрович после первых двух рюмок, время от времени чуть насмешливо — видимо, по праву возрастного превосходства в пять лет — поглядывая на хозяина.

— Зоря, как нам тут живется? По-моему, неплохо живется. Главное, работается здесь хорошо, в Москве это невозможно, а тут тишина, — оживленно отвечает хозяин и тянется к своей крошечной, с наперсток, отпитой наполовину рюмке.

— Так ты что ж — так безвылазно здесь и сидишь? — подначивая хозяина, продолжает гость. — И никуда ни ногой?

— Да почему же? В Москве редко бываю, а тут, в Солнечногорске...

— И что — помнят, приглашают? — не унимается насмешливый Гранин.

— И помнят, и приглашают, — не поддается Васильев. — Вот недавно в школе выступал.

— Так теперь же книг никто не читает, они тебя разве что по фильмам знают, если, конечно, смотрели.

— Да нет, они читают. И вопросы хорошие задают, — стойко держится хозяин.

— Им эти вопросы небось учительница перед твоим приходом раздала!