Читаем Итальянец полностью

Вивальди пытался овладеть собой и терпеливо дождаться, пока ему откроется истина, и, когда священник готовился сменить белое покрывало послушницы на черное, пугающее предчувствие, что в одеянии Христовой невесты сейчас предстанет перед ним Эллена, едва не заставило юношу броситься вперед и тем выдать себя с головой.

Но вот белое покрывало было наконец снято, и показалось лицо — прелестное, но чужое. Вивальди вздохнул полной грудью и сравнительно спокойно стал дожидаться конца церемонии; однако в торжественном хоровом пении, заключившем облачение новоиспеченной монахини в черное покрывало, распознал, на сей раз уже с уверенностью, голос Эллены. Этот голос — горестный, слегка дрожавший — в одно мгновение утвердил над влюбленным сердцем свою магическую власть.

Церемония завершилась, началась другая — посвящение в послушницы, как сказал сосед Винченцио. Две монахини подвели к алтарю молодую женщину, и Вивальди показалось, что на сей раз он видит Эллену. Когда священник начал произносить обычные в таких случаях увещевания, девушка приподняла короткое покрывало, явив присутствующим лицо, в котором слились воедино кроткая печаль и неземная красота, потом возвела к небу залитые слезами глаза и жестом показала, что желает говорить. Это была Эллена ди Розальба.

Священник пытался продолжать свою проповедь.

— Перед лицом всей конгрегации я заявляю протест, — торжественно возгласила Эллена. — Меня привели сюда, дабы я произнесла обеты, которым противится мое сердце. Я протестую…

Нестройный гул голосов прервал девушку, и в ту же минуту она заметила Вивальди, ринувшегося к алтарю. Эллена на мгновение застыла, потом с мольбой простерла к юноше руки, закрыла глаза и рухнула бы на пол, если бы ее не поддержали те, кто стоял рядом и кто тщетно пытался помешать Винченцио приблизиться и оказать ей помощь. Он склонился над Элленой и произнес ее имя с такой нежностью и болью, что тронул даже сердца монахинь, а в особенности Оливии, которая усерднее всех прочих старалась привести в чувство свою юную подругу.

Когда Эллена открыла глаза, ее взгляд сказал Винченцио, что сердце ее не переменилось и что тяготы заточения забылись, стоило ей увидеть его рядом. Эллена пожелала удалиться и, поддерживаемая Вивальди и Оливией, уже приближалась к выходу из церкви. Видя это, аббатиса распорядилась, чтобы Эллену сопровождали только монахини, а затем, спустившись со ступеней алтаря, велела отвести молодого незнакомца в монастырскую приемную.

Вивальди не расположен был повиноваться этому столь бесцеремонно-властному приказанию, но сдался на мольбы Эллены и кроткие увещевания Оливии; простившись на время с возлюбленной, он отправился в приемную для беседы с аббатисой. Вначале он питал некоторые упования на то, что его призыв к справедливости или хотя бы к состраданию не останется неуслышанным, но вскоре убедился: то, что почитает праведным он, отнюдь не представляется таковым настоятельнице, ибо гордыня и гнев вытеснили из ее груди все прочие чувства. Прежде чем перейти к назиданиям, аббатиса упомянула о живейшей дружеской привязанности, неизменно питаемой ею к маркизе, засим последовали сетования на то, что сын подруги, высоко ею ценимой, столь далеко зашел в забвении долга по отношению к родителям, равно как и к сословной чести; аббатиса корила юношу за то, что он унизил себя помыслами о союзе с особой низкого рождения, каковой является Эллена ди Розальба; в конце прозвучали суровые порицания по поводу нарушения покоя монастыря и святости церковного ритуала.

Вивальди покорно и терпеливо слушал ссылки на мораль и приличия из уст особы, которая с полным самодовольством пренебрегала общепринятыми требованиями человечности и справедливости, став совиновницей похищения осиротевшей девушки из ее дома с целью навеки лишить несчастную всех радостей и преимуществ свободы. Но когда аббатиса в тоне резкого осуждения заговорила об Эллене, сопроводив свои слова намеком на жестокое наказание, ожидавшее девушку за публичный отказ принять обеты, терпение слушателя уступило место негодованию, и он бросил в лицо собеседнице горькую и неприкрытую истину о ней самой. Душа, глухая к состраданию, равно глуха и к доводам рассудка, ибо прочно окутана пеленой себялюбия; движимая одной лишь спесью, настоятельница отплатила за перенесенное унижение поношениями и угрозами.