Читаем Истребитель ведьм полностью

— Дальше было так, как сказала жрица. Через пару дней просыпаюсь я утром, а прислуга, как только меня увидит, в крик — и дай бог ноги. Я к зеркалу… Видишь ли, Геральт, я впал в панику, со мной случился какой-то припадок, помню все как сквозь туман. Короче говоря, были трупы. Несколько. Я хватал все, что попадало под руку, вдруг сделавшись очень сильным. А дом помогал, как мог — хлопали двери, в воздухе летала домашняя утварь, полыхало пламя. Кто успел, в панике бежал: тетушка, кузина, парни из отряда Да что говорить, сбежали даже собаки, с воем и поджав хвосты. Убежала и моя кошка Обжорка. От страха удар хватил даже тетушкиного попугая. Скоро я остался один, рыча, воя, безумствуя, разбивая что попало, в первую очередь зеркала.

Нивеллен прервал свой рассказ, вздохнул и шмыгнул носом.

— Когда припадок прошел, — продолжал он немного погодя, — было уже слишком поздно предпринимать что-нибудь. Я был один. Уже некому было объяснять, что изменился только мой внешний вид, что хоть и в страшной ипостаси, я остаюсь лишь глупым подростком, рыдающим в пустом замке над телами слуг. Потом пришел неописуемый страх — они вернутся и убьют прежде, чем я успею растолковать им. Но никто не появлялся.

Чудище на минуту замолчало и вытерло нос рукавом.

— Не хочу возвращаться к тем первым месяцам, Геральт, еще и сегодня меня трясет, когда вспоминаю. Перейду к делу. Долго, очень долго сидел я в замке, как мышь под метлой, не выставляя носа наружу. Если кто-нибудь появлялся, — а это случалось редко, — я не выходил, просто приказывал дому хлопнуть пару раз ставнями или рычал в отверстие водосточной трубы, и этого обычно хватало, чтобы гость оставил после себя большое облако пыли. Так было до того самого дня, в который на рассвете выглядываю я в окно — и что же вижу? Какой-то толстяк срезает розу с тетушкиного куста. А должен тебе сказать, что это было не что-нибудь, а голубые розы из Назаира, саженцы привез еще дедуля. Злость меня охватила, выскочил я во двор. Толстяк, обретя дар речи, который утратил было при виде меня, провизжал, что он хотел только несколько цветков для дочурки, чтобы я его пощадил, даровал жизнь и здоровье. Я уже собирался вытурить его за главные ворота, когда меня озарило, я вспомнил сказки, которые когда-то рассказывала мне Ленка, моя няня, старая тетеха. Зараза, подумал я, красивые девушки якобы превращают лягушек в королевичей или наоборот, так что может… Может, есть в этой болтовне доля правды, какой-то шанс… Я подпрыгнул на две сажени, заревел так, что дикий виноград оборвался со стены и заорал: “Дочь или жизнь!” — ничего лучше не пришло мне в голову. Купец, ибо это был купец, ударился в плач, после чего признался мне, что дочурке восемь лет. Что, ты смеешься?

— Нет.

— Ибо я не знал, смеяться мне или плакать над своей дерьмовой судьбой. Жаль мне стало купца, я смотреть не мог, как он трясется от страха, пригласил его внутрь, угостил, а на прощанье насыпал ему в сумку золота и камешков. Должен тебе сказать, что в подземелье осталось порядком добра еще с папулиных времен, мне не очень ясно было, что с ним делать, поэтому я мог позволить себе сделать жест. Купец сиял, благодарил, даже заслюнявился весь. Должно быть, он где-то похвастался своими приключениями, ибо не минуло и двух месяцев, как сюда прибыл другой купец. У него была припасена порядочная сумка. И дочь. Тоже порядочная.

Нивеллен вытянул под столом ноги и потянулся так, что затрещало кресло.

— Я живо сговорился с купцом, — продолжал он. — Мы договорились, что он оставит мне ее на год. Я вынужден был помочь ему погрузить сумку на мула, сам он не поднял бы ее.

— А девушка?

— Некоторое время при виде меня ее сводили судороги, она была убеждена, что я ее все же съем. Но через месяц мы уже ели за одним столом, болтали и устраивали длительные прогулки. Но хотя она и была славная и на удивление смышленая, у меня заплетался язык, когда я с ней разговаривал. Видишь ли, Геральт, мне всегда не хватало смелости в отношении девушек, я всегда выставлял себя на посмешище, даже в присутствии девок со скотного двора, тех, у которых икры в навозе, которых парни из отряда крутили, как хотели, на все стороны. Даже эти издевались надо мной. А тем более, думал я, с такой мордой. Я не осмелился даже намекнуть ей что-либо о причине, по которой так дорого заплатил за год ее жизни. Год тянулся, как смрад за народным ополчением, пока наконец не появился купец и не забрал ее. А я, разочарованный, заперся в доме и несколько месяцев не реагировал ни на каких гостей с дочерьми, которые здесь появлялись. Но после года, проведенного в компании, я понял, как это тяжело, когда не с кем перемолвиться словом.

Чудище издало звук, который должен был означать вздох, а прозвучал, как икота.