Двинулись к лесу. Меня мутит. Кружится голова. Бьет озноб. Судорога сводит скулы, веки становятся тяжелыми. Одолевает слабость. Я глотаю воздух открытым ртом. В голове мысли: свои рядом, а не дойдешь. Хоть бы еще немножко продержаться. Друзья видят, как мне тяжело, и все чаще подходят ко мне, поддерживают:

— Потерпи!

А бой совсем близко. С обеих сторон ожесточенная пулеметная стрельба, сливающаяся в сплошной клокочущий гул. Земля содрогается от разрывов мин и снарядов, которые летят с нашей стороны.

В лесу сумрачно. Медленно, шаг за шагом, продвигаемся вперед. Напряжение предельное: вот-вот встреча с фашистами. Гранаты и винтовки готовы к бою. Вдруг словно рядом разразилась гроза. Вокруг все заходило ходуном, зловеще запели осколки, и вслед за яркими вспышками потемнело от сыпавшегося с деревьев снега, падающих веток и сучьев. Это стреляли наши минометчики! Одна мина, ударив в старую сосну, обломила на ней несколько больших веток. Другая попала в середину ствола молодой сосенки и переломила дерево пополам. Кудрявая вершина ее, вздрогнув, медленно сползла на землю, чуть не прибив Гриневского. А толстый сук, сбитый с третьей сосны, так и не долетел до земли, зацепившись за ветки соседних деревьев.

Минометный обстрел прекратился так же внезапно, как и начался. Мы зашагали дальше. Вот уже, по нашим расчетам, должна быть и линия немецкой обороны Бой грохочет вправо от нас. Идем со всей осторожностью: не может быть, чтобы здесь не было немцев. И все же их нет.

Выходим на опушку, видим высокий противотанковый завал. Он устроен из спиленных тут же деревьев. Отчетливо слышим слова команды:

— Огонь! Раз, два!

Теперь наши мины нас только радуют: они летят далеко в стороне, а вслед за их разрывами гитлеровцы умолкают. Слышится родная русская речь:

— Вперед! Вперед!

По всему чувствуется, что гвардейцы теснят врага…

Я хорошо различаю женский голос, такой мирный, обыденный, домашний. Женщина доит корову. Струйки молока дробно стучат по жести ведра. Что это — сон, бред? Может, галлюцинация началась? Приподнимаюсь на руках и сквозь верхнюю часть завала и редкие деревья за ним вижу женщину. Она доит корову. Коровенка небольшая, красная, стоит смирно. А рядом бой — недалеко от нас рвутся мины, стучат пулеметы, рассыпается автоматная дробь. А тут — корова, и ее доят. Чудеса, да и только!

Подняв голову вверх, я вижу: по наклоненной березке в середине завала то вниз, то вверх бегает рыжая красавица белка. Она, верно, обеспокоена нашим вторжением в ее владения и недовольно цокает. Великолепный пушистый хвост ее лег на спинку и завернулся назад крючком. Глазки злые, а лапки в непрерывном движении. Я подумал: такие белочки и у нас на Урале. Но они счастливее — там не стреляют. Наконец Гриневский сказал:

— Ну, пошли!

Уцепившись за ствол молоденькой березки, я стал подниматься, взял свою винтовку и заявил:

— Иду первым.

Никто ничего не возразил. Каждый знал, что завалы, как правило, минируются и будет хорошо, если первым пойдет сапер. Ребята отошли подальше от завала, сели на снег и с надеждой стали наблюдать за моими действиями. Медленно, как по крутой лестнице, поднимаюсь на вершину завала, осматриваю каждый ствол, каждую веточку, стараясь обнаружить коварный провод. В это время враги вдруг открыли по мне бешеный огонь. Я снопом свалился в снег на другую сторону завала. Ребята тут же бросились ко мне, осторожно подняли, оттащили в сторону. Отдышавшись, мы снова двинулись в путь.

Идем медленно. Лес кончается, за ним снова начинается большая поляна. Выходим из леса, и хоть назад поворачивай- на противоположной стороне поляны видим людей, повозки, орудия. Кажется, снова влипли! Но отступать поздно: нас уже заметили, что-то кричат.

— Это, кажется, наши, — полушепотом говорит Гриневский. — Видишь, какие на офицерах ремни — с портупеями!

У каждого из нас в руке граната. Сжимаем до боли в пальцах — это наш последний шанс!

Но вот отчетливо слышим родную речь. Даже не верится! А это действительно были наши.

Я еле держусь на ногах. Все вижу, как в тяжелом сне, и, поддерживаемый под руки ребятами, проваливаюсь в бездну…

Очнулся в землянке. Военфельдшер кричит в ухо:

— Дыши сильнее!

Я сначала не понял, кто это должен дышать сильнее. Оказывается, это мне надо дышать сильнее. Дышу. Сознание в порядке. Идет перевязка. Меня колотит так, что подскакиваю на нарах. А после перевязки стало тепло и покойно.

Виктор и Артур спускаются в землянку. Они держатся молодцами…

ИЗ ФРОНТОВОГО БЛОКНОТА

ПОЛОВОДЬЕ В ДЕКАБРЕ

ЕВГЕНИЙ ВОРОБЬЕВ

После кратковременного и непрочного потепления набрал силу лютый мороз.