Читаем История тишины от эпохи Возрождения до наших дней полностью

Некоторые звуки, как отмечает Морис де Герен, имеют свойство усиливать и подчеркивать тишину и придают пространству дополнительный объем. «Тогда во внутренней тишине души начинают говорить, ухватившись за нить ассоциативных связей, наши воспоминания». 14 августа 1883 года «все небо закрывает широкий занавес, неподвижный, без малейшей складки [...], — пишет этот поэт, — и тишина доносит до слуха все звуки, что рождаются вдали: песню крестьянина в поле, детские возгласы, щебет птиц и мычанье домашнего скота, лай собак. [...] Тишина необъятна, и я ловлю голоса милых сердцу воспоминаний, плывущих ко мне из прошлого»[39].

В одном из своих стихотворений Леконт де Лиль воспринимает как молчание льющийся с неба свет: «Молчание небес, струись же светом к нам!»[40]. А Стефан Малларме, напротив, призывает «туманы дымные», чтобы установилась тишина: «Туманы дымные, восстаньте в мутной сини, / Промозглым рубищем завесьте небеса»[41]. Неразрывную связь тишины с миром природы особенно глубоко осмыслял Генри Дэвид Торо. «Человеческая душа — молчаливая арфа в оркестре Бога»[42], — писал он. Бродя по лесу или прогуливаясь в сельской местности, он замечает, что «звук — почти то же самое, что тишина; он подобен пузырьку на ее поверхности, который тут же лопается. [...] Тишина изъясняется звуками, и мы улавливаем эти звуки благодаря их контрасту с ней. В зависимости от силы этого контраста и от того, насколько звуки углубляют тишину и делают ее более ощутимой, мы способны расслышать в них гармонию и мелодию»[43]. Это наблюдение подводит Генри Торо к выводу: «Тишина — единственное, к чему стоит прислушиваться». Она, «подобно почве, глубинна и плодородна». Стремясь передать свою мысль точнее, писатель указывает на связь тишины с сеном и сопоставляет ее по текстуре с мхом. Торо отправился в амбар и, сидя там «в хрустящем сене», почувствовал, что шорох сена делает тишину заметнее. В своей «Естественной истории штата Массачусетс» он пристально изучает мхи и пытается осмыслить их особую красоту, обусловленную тем, что жизнь мхов «скромна и пропитана тишиной»[44].

Поселившись в Уолдене, окруженном лесами, Торо осознает ценность каждого прожитого там дня, ведь он может прислушиваться к едва уловимым звукам, которые обнажают тишину и создают ее. Тишина становится тишиной, только если в нее деликатно вкрапляются звуки природы — щебет птиц, кваканье лягушек, шум листвы. В Уолдене за тишиной не нужно далеко ходить, ведь она повсюду. А вот «для встречи с тем, кто пребывает в каждом из нас, чуть выше нас», — необходимо самому хранить молчание[45].

Схожей точки зрения придерживался Макс Пикар. «Все, что есть в природе, — пишет он, — исполнено тишины и является ее источником». Всякому времени года присуща своя особая тишина, и оно «рождается из тишины предшествующих месяцев». Зимой «безмолвие зримо, мы непосредственно видим его глазами», а весной оно превращается в зелень листвы и живет во всех растениях[46].

Режиссеры кино вглядываются в тишину повседневности и пытаются запечатлеть ее в кадрах. Николас Клотц полагает, что по-настоящему хорошие фильмы хранят в себе молчание, а «хранить молчание, — добавляет он, — это совсем не то же самое, что молчать». По мнению Клотца, большинство современных фильмов как раз молчат и крайне мало таких, которые хранят молчание. Безмолвие «стояло у истоков Вселенной», но сегодня оно пугает людей[47]. Жан Брешан со своей стороны определяет тишину — ту, которую он назвал бы совершенной, — как «непрерывность мягкого звучания, обволакивающий пространство уютный шум» и «журчание дня». С его точки зрения, тишина имеет пространственное измерение, это «приятный шорох, легкий, скользящий, не обрывающийся» и не имеющий источника.

Учитывая все эти соображения, рассмотрим подробнее точки на оси времени, обусловленные природными циклами, а также места, где тишина проявляет себя особенно явно. Прежде всего, обратим внимание на связь тишины и ночи, а точнее, ночного пространства. Лукреций в своем труде «О природе вещей» писал о «суровом безмолвии ночи»[48], раскинувшейся над всей землей. В конце XVIII века Жозеф Жубер называет ночь «великой книгой тишины»[49]. Морис де Герен выделяет момент сумерек, когда молчание «окутывает» нас. Ветер замер, шум деревьев стихает, а голоса людей, «вечно неугомонных и говорливых, постепенно умолкают, растворяясь в воздухе окрестных полей. Все звуки гаснут», и слышно лишь невесомое шуршание пера поэта, сочиняющего в ночи, которая набросила на все свой покров[50].