Читаем Истина полностью

Послѣ окончанія выборовъ, которые были въ маѣ, наступило сразу всеобщее затишье. До выборовъ всѣ говорили о томъ, что надо молчать ради того, чтобы не раздражить избирателей и не вызвать избранія такихъ людей, которые повредили бы республикѣ; а послѣ выборовъ, давшихъ тотъ же самый составъ палаты, была придумана новая причина для молчанія, а именно боялись отсрочки обѣщанныхъ реформъ, если занять депутатовъ неумѣстными дѣлами. На самомъ дѣлѣ побѣдители, которымъ побѣда обошлась недешево, желали спокойно наслаждаться отвоеванной позиціей. Такъ, въ Бомонѣ, напр., ни Лемарруа, ни Марсильи, вновь избранные, не хотѣли слышать даже имени Симона, несмотря на свои обѣщанія оказать содѣйствіе сейчасъ же послѣ выборовъ, когда имъ ужъ нечего бояться ожесточенія народныхъ массъ. Симона судили и осудили по всей справедливости; всякій, кто рѣшился бы поднять голосъ противъ его осужденія, рисковалъ быть обвиненнымъ въ антипатріотизмѣ. Въ Мальбуа, разумѣется, всѣ придерживались такого же образа мыслей, и мэръ Даррасъ даже умолялъ Марка, въ интересахъ самого осужденнаго и его близкихъ, не поднимать вопроса объ этомъ дѣлѣ, а дожидаться, пока не совершится поворотъ общественнаго мнѣнія. Всѣ прикидывались, что забыли о дѣлѣ Симона, и казалосъ, что съ лица земли соверіненно исчезли какъ симонисты, такъ и антисимонисты. Маркъ долженъ былъ подчиниться такому рѣшенію, такъ какъ и семья Лемановъ, проживавшая въ вѣчномъ страхѣ, просила его объ этомъ, а также Давидъ, который чувствовалъ, что теперь необходимы терпѣнье и выдержка, хотя въ немъ ни на минуту не поколебалось его мужество. Ему удалось напасть на слѣдъ одного очень важнаго открытія: онъ узналъ стороной, но безъ точныхъ уликъ, о незаконномъ сообщеніи, которое позволилъ себѣ сдѣлать предсѣдатель Граньонъ присяжнымъ, когда они удалились для совѣщанія; такой поступокъ являлся поводомъ къ кассаціи, еслибы ему только удалось установить его. Но онъ отлично сознавалъ, что въ настоящее время доказать это очень трудно, и ограничился тѣмъ, что продолжалъ свои розыски. Маркъ, гораздо болѣе увлекающійся, только съ трудомъ подчинился той тактикѣ, которой отъ него требовали, но и онъ, въ концѣ концовъ, сдѣлалъ видъ, что совершенно забылъ объ этомъ дѣлѣ. Дѣло Симона вступало въ періодъ забвенія; казалось, что съ нимъ совершенно покончили, хотя оно и оставалось скрытымъ недугомъ, гнойной, неизлечимой раной, отъ которой медленно умирало соціальное тѣло, ежеминутно готовое подвергнуться пароксизму бреда и горячки. Достаточно одной несправедливости для того, чтобы народъ медленно умиралъ, сраженный безуміемъ.

Маркъ, слѣдовательно, могъ вполнѣ отдаться своему дѣлу, своей школѣ; онъ твердо вѣрилъ, что его трудъ — единственное цѣлесообразное средство для уничтоженія общественной несправедливости, для торжества правды, сѣмена которой онъ вложилъ въ души будущихъ поколѣній. Трудъ его былъ не легокъ, и онъ еще никогда не. ощущалъ такъ наглядно этихъ мучительныхъ трудностей. Онъ былъ совершенно одинокъ; противъ него были настроены ученики, ихъ родители, его помощникъ Миньо и мадемуазель Рузеръ, преподавательница сосѣдней школы, которая отдѣлялась отъ его школы одною стѣною. Кромѣ того, времена были очень неблагопріятны: школа братьевъ отбила у свѣтской школы еще пять учениковъ въ теченіе одного мѣсяца. Противъ Марка поднялась враждебная буря; семьи прибѣгали къ братьямъ, чтобы спасти своихъ дѣтей отъ возмутительныхъ порядковъ, введенныхъ новымъ преподавателемъ. Братъ Фульгентій торжествовалъ: около него опять находились братья Горгій и Исидоръ, исчезнувшіе наканунѣ процесса Симона и призванные обратно, чтобы доказать общинѣ, что братья стоятъ внѣ всякихъ подозрѣній; третій братъ Лазарь, не пріѣхалъ по той причинѣ, что умеръ. Монахи ходили, высоко закинувъ голову, и по улицамъ Мальбуа всюду сновали черныя рясы. Самое непріятное для Марка было то насмѣшливо-презрительное отношеніе, которое онъ встрѣчалъ со всѣхъ сторонъ. Его даже не удостаивали серьезной борьбы; всѣ ждали, что онъ самъ себя погубитъ какою-нибудь безумною выходкою. Положеніе, которое занялъ по отношенію къ нему Миньо съ перваго же урока, даннаго Маркомъ, было принято всѣми: злобное любопытство и увѣренность въ быстрой и скандальной неудачѣ. Мадемуазель Рузеръ сказала: «Я даю ему два мѣсяца срока». Маркъ чувствовалъ затаенную надежду своихъ противниковъ уже по тому тому, съ какимъ говорилъ Морезенъ, когда посѣтилъ его школу. Морезенъ зналъ, что Марка поддерживаютъ Сальванъ и его прямой начальникъ, инспекторъ академіи Де-Баразеръ, и потому выказывалъ ему ироническую снисходительность, ожидая отъ него какого-нибудь крупнаго промаха, который далъ бы ему право потребовать его смѣщенія. Онъ ни слова не сказалъ Марку о томъ, что онъ упразднилъ молитву: онъ ожидалъ чего-нибудь болѣе рѣзкаго, болѣе яркаго, цѣлаго ряда преступныхъ дѣяній. Морезенъ часто бесѣдовалъ съ мадемуазель Рузеръ, своей любимицей, и они вмѣстѣ злорадствовали надъ Маркомъ; онъ былъ окруженъ шпіонами, которые слѣдили за каждымъ его шагомъ и старались угадать каждую его мысль.