Читаем Истина полностью

— Я, дѣдушка, все это отлично знаю и помню, — отвѣтила Тереза, почтительно, со спокойнымъ достоинствомъ слушавшая рѣчь Марка: — напрасно вы думаете, что я могла забыть что-либо изъ того, чему вы меня учили… Но почему Франсуа поселился у васъ и провелъ эти дни подъ вашимъ кровомъ? Онъ могъ остаться здѣсь: при нашей школѣ двѣ квартиры, для учителя и учительницы; я не препятствую ему поселиться въ первой квартирѣ, сама же останусь во второй. Онъ снова примется за свой трудъ черезъ нѣсколько дней, когда кончатся каникулы… Вы правы, сказавъ, что мы свободны, какъ онъ, такъ и я — и эту свободу я желаю за собою сохранить.

Ея отецъ и мать, Себастіанъ и Сара, пытались урезонить ее съ нѣжною заботливостью; Женевьева, Луиза, Шарлотта, всѣ присутствующія женщины умоляли ее молча, взглядомъ, улыбкою. Но Тереза не обращала вниманія ни на уговоры, ни на мольбы: она оставалась твердою, непоколебимою и вмѣстѣ съ тѣмъ не проявляла ни гнѣва, ни раздраженія.

— Франсуа жестоко меня оскорбилъ, — оскорбилъ до того, что мнѣ показалось, будто я его больше не люблю; и теперь я бы солгала вамъ, еслибы стала утверждать, что люблю его попрежнему… Вы не желаете, конечно, чтобы я стала обманщицей и вновь бы начала съ нимъ совмѣстную жизнь, которая представляла бы изъ себя лишь гнусную мерзость.

Франсуа все время молчалъ, хотя замѣтно было, какъ страшно онъ волнуется. При послѣднихъ словахъ Терезы у него вырвался крикъ отчаянія.

— Но вѣдь я люблю тебя, Тереза, люблю попрежнему, даже больше, чѣмъ прежде, и если ты страдала изъ-за меня, то теперь я страдаю гораздо сильнѣе.

Она обернулась въ его сторону и отвѣтила ему спокойно и ласково:

— Я вѣрю тебѣ… вѣрю твоей искренности… Вѣрю, что ты любишь меня, несмотря на твою сумасшедшую выходку, потому что сердце человѣческое, увы, полно противорѣчій. Если ты теперь страдаешь, то мы, значитъ, страдаемъ оба… Но продолжать сожитіе съ тобой я не могу, потому что не хочу этого, не чувствую къ тебѣ прежняго влеченія. Это было бы недостойно ни тебя, ни меня, и мы еще ухудшили бы свое взаимное отношеніе вмѣсто того, чтобы облегчить наше существованіе. Самое лучшее жить по-сосѣдски, въ добромъ согласіи, работать и чувствовать себя свободными каждый въ своемъ углу.

— Но я, мама! Что со мной будетъ? — воскликнула Роза со слезами на глазахъ.

— Ты люби насъ, какъ любила всегда, люби обоихъ… и не тревожься напрасно; такіе вопросы еще не понятны дѣтямъ; ты все поймешь позднѣе.

Маркъ подозвалъ къ себѣ Розу и, приласкавъ ребенка, посадилъ къ себѣ на колѣни; онъ собирался снова обратиться къ Терезѣ съ увѣщаніями, надѣясь смягчить ея сердце, но она предупредила его:

— Прошу васъ, дѣдушка, не настаивайте. Въ васъ говоритъ любовь къ намъ, но не разумъ. Еслибы вамъ удалось склонить меня на уступку, вы бы сами потомъ раскаялись. Позвольте мнѣ. быть твердой и благоразумной… Я знаю, вы жалѣете меня и Франсуа и хотите уладить нашу жизнь и устроить такъ, чтобы мы меньше страдали. Но, зачѣмъ скрывать, страданія людей не прекратятся. Горе въ насъ самихъ, — вѣроятно, оно необходимо ради какихъ-нибудь высшихъ цѣлей жизни. Сердце человѣческое будетъ вѣчно страдать, потому что нельзя побѣдить страсть, несмотря на всѣ тѣ знанія, на все развитіе, на весь тотъ здравый смыслъ, которымъ мы теперь гордимся. Быть можетъ, страданія необходимы, какъ противовѣсъ счастью; переносимыя несчастья сильнѣе толкаютъ насъ на поиски за этимъ счастьемъ.

Всѣ присутствующіе вздрогнули при напоминаніи о людскомъ горѣ и страданіяхъ; даже солнце какъ будто задернулось туманомъ и не свѣтило такъ ярко.