На его рѣчь не послѣдовало возраженія; пренія были закончены, и присяжные сейчасъ же удалились въ совѣщательную комнату.

Стоялъ чудный, жаркій іюльскій день, и горячіе лучи солнца, несмотря на спущенныя шторы, немилосердно нагрѣвали комнату. Ожиданіе приговора длилось слишкомъ часъ; публика ждала молчаливо, напряженно, ничѣмъ не напоминая собою публику Бомона, столь шумную и страстную. Надъ залой точно нависла свинцовая туча, которая медленно опускалась съ низкаго потолка. Никто не переговаривался; лишь изрѣдка обмѣнивались взглядами симонисты и антисимонисты. Казалось, что въ этомъ залѣ происходитъ похоронная служба и что рѣшается судьба жизни или смерти цѣлой націи. Наконецъ появились присяжные, и среди безмолвной тишины изъ среды ихъ выдѣлился маленькій, невзрачный человѣкъ, золотыхъ дѣлъ мастеръ, который получалъ заказы отъ мѣстнаго духовенства. Его тоненькій, рѣзкій голосокъ былъ слышенъ во всѣхъ углахъ зала. Отвѣтъ: виновенъ ли онъ, гласилъ: да, виновенъ, — по большинству голосовъ, но заслуживаетъ снисхожденія, — рѣшили всѣ единогласно.

Когда-то, въ Бомонѣ, было высказано единогласное рѣшеніе о его виновности, и только весьма небольшое большинство высказалось за снисхожденіе. Гюбаро торопливо выполнилъ всѣ формальности и произнесъ приговоръ: десять лѣтъ тюремнаго заключенія; затѣмъ онъ всталъ и вышелъ изъ залы, а за нимъ слѣдомъ удалился и прокуроръ Пакаръ, отвѣсивъ поклонъ присяжнымъ, точно благодарилъ ихъ за усердіе.

Маркъ не спускалъ глазъ съ Симона и замѣтилъ на его неподвижномъ лицѣ лишь слабую улыбку, болѣзненное искривленіе губъ. Дельбо, внѣ себя, сжималъ кулаки. Давида не было въ залѣ: онъ былъ слишкомъ взволнованъ и ожидалъ рѣшенія суда на улицѣ. Этотъ приговоръ разразился точно ударъ грома, и Маркъ почувствовалъ леденящій холодъ, который пробѣжалъ у него по спинѣ. Рѣшеніе суда было такою ужасною несправедливостью, вѣрить въ которую для честныхъ людей было невыносимо; это было преступленіе, которое еще утромъ казалось невозможнымъ, отвергалось разумомъ — и вдругъ оно стало чудовищною дѣйствительностью. На этотъ разъ въ залѣ не раздавались возгласы жестокаго торжества, не чувствовалось кровожадной алчности дикихъ звѣрей, пожирающихъ свою жертву; зала была, однако, полна антисимонистами, и всѣ они молчали, потому что и они были подавлены свершившимся ужаснымъ злодѣяніемъ. Только легкій шопотъ пробѣжалъ по толпѣ, точно она вся вздрогнула, и затѣмъ молча, медленно вышла изъ дверей, какъ черный потокъ, какъ погребальное шествіе; она вышла, пораженная трепетомъ, содрогаясь отъ душившаго ее страха. Маркъ выбѣжалъ на улицу и встрѣтилъ тамъ Давида, который отчаянно рыдалъ.

Итакъ, клерикалы побѣдили, школа братьевъ снова могла возродиться, а свѣтская школа превратиться въ преддверіе ада, въ сатанинскій вертепъ, гдѣ оскверняютъ и тѣло, и душу ребенка. Отчаянное, нечеловѣческое усиліе спасло на этотъ разъ клерикаловъ, отсрочило ихъ пораженіе, неизбѣжное въ будущемъ. Пройдутъ года, и молодое поколѣніе попрежнему будетъ омрачено суевѣріями, насыщено ложью. Движеніе впередъ, по пути прогресса, будетъ пріостановлено до того дня, когда свободная мысль, какъ дѣйствительно непобѣдимая сила, все-жъ-таки пробьетъ себѣ дорогу, освободитъ народъ посредствомъ торжества науки и сдѣлаетъ его способнымъ познать истину и справедливость.

Когда Маркъ на другой день вечеромъ, разбитый и усталый, вернулся въ Мальбуа, онъ нашелъ письмо отъ Женевьевы, въ которомъ было всего нѣсколько словъ: «Я прочитала весь отчетъ о слѣдствіи; я прослѣдила весь процессъ. Совершилось ужасное преступленіе — Симонъ невиновенъ».

IV

Слѣдующій день былъ четвергъ; Маркъ всталъ послѣ безсонной ночи; его душу разъѣдали ужасныя воспоминанія о дняхъ, проведенныхъ въ Розанѣ, и онъ не могъ сомкнуть глазъ; вдругъ въ комнату вошла Луиза, которая узнала о его возвращеніи и ускользнула на минутку изъ мрачнаго домика госпожи Дюпаркъ, двери котораго попрежнему держались на запорѣ. Она бросилась на шею отца и горячо его поцѣловала.

— О дорогой отецъ! Какъ ты страдалъ, и какъ я рада, что могу обнять тебя! — воскликнула она.

Луиза была теперь уже совсѣмъ взрослая дѣвушка, и ей было отлично извѣстно все дѣло Симона; рѣшеніе суда возмутило ея честную душу, такъ какъ она вполнѣ раздѣляла убѣжденія своего обожаемаго отца и, подобно ему, преклонялась передъ великими идеями справедливости. Въ ея голосѣ слышалось неподдѣльное отчаяніе за судьбу Симона.

Увидя ее и отвѣчая на ея ласки, Маркъ вспоминалъ о письмѣ Женевьевы; мысль о ней усилила его тревожное настроеніе въ эту ночь.

— Знаешь ли ты, что мать написала мнѣ и что она на нашей сторонѣ?