Читаем Истина полностью

— Это все? — спросила она. — Для меня не новость, что вы неуважительны. Да и гдѣ вамъ научиться уважать сѣдину стараго человѣка, если вы отрицаете Бога!.. Но чтобы доказать вамъ, насколько вы ошибаетесь, обвиняя меня, что я держу взаперти Женевьеву, я уступаю вамъ дорогу… Ступайте къ ней, добивайте ее, если вамъ этого хочется; вы одинъ будете въ отвѣтѣ за исходъ ея болѣзни.

Она въ самомъ дѣлѣ отошла отъ двери, вернулась на свое прежнее мѣсто у окна и, сохраняя холодное спокойствіе, принялась снова за свое вязанье.

Съ минуту Маркъ стоялъ на мѣстѣ, какъ вкопанный, не зная, на что рѣшиться. Повидать Женевьеву, поговорить съ нею, попробовать переубѣдить ее, заставить вернуться, — развѣ можно было на это разсчитывать въ подобную минуту? Онъ самъ понималъ, что такая попытка была бы и неумѣстна, и опасна. Не сказавъ ни слова на прощанье, онъ медленно направился къ двери. Но вдругъ у него мелькнула мысль, и онъ обернулся.

— Такъ какъ крошки Климента здѣсь нѣтъ, дайте мнѣ адресъ кормилицы.

Госпожа Дюпаркъ не отвѣчала; ея большіе, сухіе пальцы продолжали мѣрнымъ движеніемъ пошевеливать спицы. — Вы не желаете дать мнѣ адресъ кормилицы?

Послѣдовало опять молчаніе, послѣ котораго старуха наконецъ проговорила:

— Мнѣ незачѣмъ говорить вамъ адресъ. Подымитесь и спросите у Женевьевы, если вамъ такъ хочется убить несчастную.

Не помня себя отъ гнѣва, Маркъ въ одинъ мигъ очутился возлѣ бабушки и крикнулъ:

— Вы должны мнѣ немедленно дать адресъ кормилицы!

Старуха продолжала молчать и съ презрѣніемъ смотрѣла на него своими выцвѣтшими глазами; въ эту минуту госпожа Бертеро, страшно взволнованная, нарушила молчаніе. Въ началѣ ссоры она упорно держала голову опущенной надъ работой; покорившись своей участи, сдѣлавшись робкою, эта женщина старалась избѣгать какихъ бы то ни было столкновеній изъ боязни нажить себѣ потомъ непріятности. Но когда Маркъ началъ указывать бабушкѣ на всю тиранію ея ханжества, когда онъ коснулся ея личныхъ страданій, которыя она перенесла въ этомъ благочестивомъ домѣ со времени своего вдовства, волненіе ея возросло, долго сдерживаемыя слезы хлынули изъ глазъ. Она какъ будто избавилась отъ своей робости, подняла голову, почувствовала потребность высказать свое мнѣніе послѣ столькихъ лѣтъ покорности. Когда она услыхала, что мать отказываетъ въ просьбѣ несчастному человѣку, измученному, обездоленному, она возмутилась до глубины души и крикнула ему адресъ:

— Кормилицу зовутъ Делормъ; она живетъ въ Дербекурѣ, близь Вальмари.

Рѣзкимъ движеніемъ, точно мускулы ея способны были сокращаться, какъ у молоденькой, госпожа Дюпаркъ поднялась со своего мѣста и, грозно взглянувъ на дочь, съ которою всегда обращалась, какъ съ дѣвчонкой, несмотря на ея пятьдесятъ лѣтъ, крикнула ей:

— Кто позволилъ тебѣ заговорить, дочь моя?.. Или ты хочешь опять быть малодушной? Неужели годы покаянія не изгладили грѣховности твоего замужества? Берегись, ты все еще заражена грѣхомъ, — я это хорошо вижу, несмотря на твою напускную покорность… Но какъ ты смѣла заговорить безъ моего разрѣшенія?

Вся дрожа отъ охватившей ее нѣжности и состраданія, госпожа Бертеро попробовала возразить:

— Я не могла дольше молчать: сердце мое надрывается отъ боли и муки. Мы не имѣемъ права скрывать отъ Марка адресъ кормилицы… Да, да, то, что мы дѣлаемъ, преступно!

— Замолчи! — крикнула яростно бабушка.

— Я говорю, что мы совершаемъ преступленіе, разлучая жену съ мужемъ и теперь разлучая ихъ обоихъ съ ребенкомъ. Мой незабвенный мужъ, мой нѣжный Бертеро, будь онъ живъ, ни за что не допустилъ бы такого убійства.

— Замолчи! замолчи!

Семидесятитрехлѣтняя старуха прокричала вторично эти слова такимъ повелительнымъ голосомъ, что дочь снова въ страхѣ опустила свою сѣдую голову надъ вышиваньемъ. Наступило тяжелое молчаніе; бѣдная женщина вздрагивала отъ сдерживаемыхъ рыданій, и слезы одна за другою катились по ея впалымъ щекамъ.

Маркъ былъ страшно потрясенъ разыгравшейся передъ нимъ семейной драмой, о существованіи которой онъ только догадывался. Онъ почувствовалъ глубокую симпатію къ печальной вдовѣ, сбитой съ толку болѣе чѣмъ десятилѣтнимъ гнетомъ материнскаго деспотизма. Если бѣдная женщина и не сумѣла защитить Женевьеву, если она и оставляла ихъ обоихъ, его и жену, на произволъ ярости бабушки, онъ прощалъ ей это малодушіе, видя, какую муку терпитъ она сама.

Затѣмъ госпожа Дюпаркъ продолжала спокойно:

— Вы видите, сударь, что одно ваше присутствіе даетъ поводъ къ ссорѣ и насилію. Вы оскверняете все, къ чему бы вы ни прикоснулись; ваше дыханіе заражаетъ воздухъ, куда бы вы ни показались. Дочь моя, никогда не позволявшая себѣ возвышать въ моемъ присутствіи голоса, лишь только вы вошли сюда, выходитъ изъ повиновенія и оскорбляетъ мать… Ступайте, ступайте, сударь, къ вашимъ грязнымъ дѣлишкамъ. Оставьте честныхъ людей въ покоѣ и продолжайте работать надъ освобожденіемъ изъ каторги вашего преступнаго жида, который тамъ и сгніетъ, — я вамъ это предсказываю, потому что Богъ не допуститъ пораженія своихъ вѣрныхъ служителей.

Маркъ, несмотря на охватившее его волненіе, не могъ удержаться отъ улыбки.