Читаем Испытательный пробег полностью

Они оказались в большой комнате с тяжелыми шторами на окнах. В центре над столом, застланном белой камчатой скатертью, парил шелковый абажур, посредством цепочек и противовесов спускаемый и поднимаемый на заданную высоту. Абажур являл собой последнее достижение в индустрии домашнего комфорта. Вокруг стола в вольных позах, нога на ногу, с сигарами и без сидели господа инженеры, удивляя сдержанностью жестов, белизной манишек и твердостью крахмальных манжетов.

Только что у Цецилии Михайловны выступал некий исследователь индийской магии и теософии профессор Эртель, а потом как раз собирались послушать про автомобиль, но Нагель запаздывал.

То, что поведал Эртель, взбудоражило инженеров. Да и как иначе! Профессор объяснял, что в санскритском языке буква «л» имеет двадцать два различных звуковых выражения, и произносил двенадцать. Получалось что-то вроде эль, ель, оль… это ж черт ногу сломит, язык не повернуть. Ну да ладно. Негодование достигло максимума, когда инженеры услышали, что в индийской арифметике не четыре простых действия, а шесть!

— Хорошо, хорошо, господа. Давайте посмотрим. Сложение, вычитание, умножение, деление… А еще?

— Возведение в степень, извлечение корня, но…

— Это, пардон, не простые действия. Их возможно подразделить на элементы…

— Разумеется, здесь что-то не так. Я не беру под сомнение выводы уважаемого профессора, но позвольте посомневаться.

У Эртеля требовали разъяснений. «Михаил Александрович, какие еще два? У индусов? Еще?» Но до подробных разъяснений Эртель не опустился. Он говорил о теософии, об астральных оболочках, которые мог видеть только посвященный, о каких-то летающих блюдцах (это еще что такое?), о жизни до появления на свет, которую, как ни странно, многие помнят. Тут хозяйка подкинула пару вопросов насчет оккультного столоверчения и высвобождения скрытой в атомах энергии. Спор разгорелся не на шутку, но к Эртелю, так же как к господину Кошелеву, всерьез, видимо, никто не относился, страсти начали стихать. Мите показалось, что все закончилось стихами поэта Андрея Белого, пытавшегося поэтическими средствами описать взрыв атомных сил. «Уйти от событий жизни в мир каких-то амеб, — тихо возмущался Кошелев. — Как жаль, что нет с нами Тимирязева! Он-то разложил бы их на все четыре корки!»

Мите запомнились странные строчки. Какие-то все издерганные, страшные. «Сплетаясь в вязи аллегорий, атомный вес, фантомный бес, горюче вспыхнувшие зори и символов дремучий лес…» О чем это? В девятьсот пятом году…

Все сошлись на том, что лес у господина Белого слишком дремучий, и начали скучать. Горничная принесла чай и бутерброды. Митя украдкой рассматривал присутствующих. «Здесь такой изыск, — шептал Кирюшка. — Весь политехнический цвет Москвы».

Наконец явился Нагель. Вошел быстрыми шагами, тонкий, гибкий, поднял руки над головой.

Его встретили улыбками и бодрой оживленностью.

— Милости просим, Андрей Платонович!

— А вот он — я, а вот он — я.

У Нагеля были совершенно сногсшибательные новости. Какой там Эртель! Какой атомный взрыв! Русско-Балтийский вагонный завод в Риге собрался приступать к производству отечественных, наших русских, — наконец-то! — автомобилей! Денег нет, кредиты не отпущены, но есть желание. И понимание важности задачи, а это не так уж мало, господа!

— И пример всему дал ваш московский трамвай, именно он! Разветвленная система усовершенствованных путей сообщения подняла ценность и доходность земельных владений. Стакан чаю, и я ваш раб. Мерси. Спрос определился. Я уж о том и не говорю, что прибыли с трамвая покрыли ряд коммунальных нужд и избавили домовладельцев от новых обложений. Ныне предсказывают уже чрезвычайный интерес к автомобильным линейкам, к автомобильным извозчикам. Будет спрос — будут заказы…

Господа инженеры встретили сообщение Нагеля с удовольствием. Было ясно, что автомобиль на пустом месте создавать невозможно. Металл потребуется, литье потребуется, станочный парк надо под него проектировать и строить. Работы хватит. С химической промышленности надо взять лаки, краски, резину; с электротехники — провода, все самого наивысшего качества, магнето, аккумуляторы… Край непочатый этот автомобиль! И как удачно, как прелестно, что объект такой нашелся, собирающий в себе, как в фокусе, все промышленные направления…

— Нас голыми руками берут. Новых гуннов и аланов не будет. Это теперь — германские паровые машины, ливерпульские да клейтоновские локомобили, молотилки, французские, американские автомобили. Свое надо строить! Свое!

— Автомобиль придется впору русскому деловому человеку. Богатому селянину. Купцу. Этого со счетов нельзя сбрасывать, — рассуждал Нагель. — Автомобиль не только спорт, но и наисовременнейшее транспортное средство, меняющее весь уклад жизни. Представьте Ивана за рулем.

Представили. Оживились.