— О-ля-ля… Вы романтик! Романтик автомобильных дорог. Русские проселки… Русский транспорт — телега да саврас и пьяный мужик, свой пуп изучающий в пути.

И почему он сразу не остановил! Не сказал, чтоб замолчал. Слаб человек. Приятно сидеть за хорошо накрытым столом, приятно, что помнят. И этот скряга Мур готов на любые условия. Какому инженеру это бы не польстило? Он сказал:

— Я подумаю. — И встал, повел плечами, вспомнив холодный ветер на улицах, снег, беспризорников, гревшихся на углу под котлом, в котором когда-то варили асфальт. — Я подумаю, господин Корбе…

А собственно, о чем он должен был думать? Все уже было решено! Ему светила его зеленая стрела инженерной удачи, и жизнь открывалась, преисполненная огромным смыслом. Что выше этого смысла? Сытность? Спокойствие? Глупости все…

— Вы говорили о письмах?

— О да, Дмитрий Дмитриевич. Вот, пожалуйста. От Мансурова одно. И почтовая карточка от Сикорского… Пожалуйста.

— Я прочитаю дома.

— Разрешите проводить вас?

По снежным кривым переулкам вышли к Тверской. Корбе говорил о погибели России, о всемирном хаосе разрушения, который несут большевики, об ужасе и оцепенении, охвативших цивилизованный мир. Вот он, приход Антихриста в самом своем реальном виде. Ветер бил в лицо колючим, снежным ветром. Мотался впереди тусклый фонарь, и казалось, что вся снежная круговерть вокруг сыплется из того фонаря, будто из разверзнутого жерла с безумным напором и непостижимой скоростью. Скрипела на ветру дверь. Где-то дребезжало стекло. Снег скреб по промерзлым стенам, точно наждак. С тем же звуком. Надо было скорей добраться до дома, вытянуть озябшие руки над горячей железной печкой у себя в комнате и, едва начнут сгибаться пальцы, достать из кармана письма от Игоря и от Кирюшки. Он все-таки нашел в себе силы не читать письма друзей при Корбе. Ведь нашел же! Это правильно. За это он себя уважал. Ничего! Вспомнил теплую комнату, в которой они сидели. Картины, тусклое сияние бронзы, в передней, возле вешалки, мраморного императора Павла в треугольной шляпе с тростью. Из музея небось спер. Разворовывают Россию, сволочи…

— Благодарю вас.

— Стоит ли? Господин Бондарев, я…

— Не надо хлопот. Дальше я доберусь сам.

Корбе приподнял бобровую шапку. Адью. Но он еще не все сказал. Он не думал так быстро расстаться. В самом деле. И с какой стати. «Ох уж, эти гении! Ох уж, эти фанатики, одержимые идеей, как же с ними трудно, знал бы господин Мур!..» — думал он, глядя вслед быстро удаляющейся от него тени. Сыпал снег. Корбе отпахнул шубу, достал носовой платок, вытер лицо. Бондарев был уже далеко. «Дмитрий Дмитриевич!» — хотелось крикнуть в голос. Но сдержался. Он решил не торопить события. У него оставался еще один козырь, до поры не открытый.

9

Разговоры о том, что Королева снимают с должности, ходили давно. Георгий Никитич и сам разговоры эти не пресекал, не хотел быть управляющим. В Автотресте его обвиняли в том, что он допускает сепаратизм, не занимается вопросами реорганизации, усложняет трудности, нет у него технического взгляда, нет зрелости в решениях, того, сего нет, короче, крыли его по всем статьям. Он только отругивался.

— Мать их в ружье! Это я-то не большевик? Я?

— Да большевик ты, большевик, но в автомобилях ни хрена не петришь! — кричал на него руководитель Автотреста товарищ Урываев, тоже в прошлом кузнец, но не с Коломенского, а с Брянского завода.

Георгий Никитич считал товарища Урываева мировым парнем, а потому, не соглашаясь с его критикой или отвергая отдельные детали, выработал особую манеру разговора.

— Урывай, да пойми ж ты, — рычал, — это ж они под меня копают! Спецы гады, контра среди них недобитая есть, кость я им поперек горла! Видал, «сепаратизьм» слово придумали! Трудности усложняют… Это жизнь я им усложняю! Чтоб их всех…

— Да это не они, это я считаю, что не на месте ты, Никитич, — доказывал Урываев. — Давай возьмем режим экономии…

— Да сдался им тот режим!

— Мне он сдался.

— Я их насквозь вижу, Урывай, а ты можешь пойти в поводу. Я тебя предупредил!

— Ты меня не предупреждай, а давай-ка по-тихому, без шума уходи с завода.

— Я?

Круглое решительное лицо Георгия Никитича сделалось бледным. Четче проступили тугие желваки на скулах, черные усы ощетинились. Нет, он за место свое не держался! Он в революцию шел не за тем, чтоб в директорском мягком кресле сидеть — сто раз об этом говорил на многих собраниях, — но услышать такое от своего же товарища, от друга Урывая не ожидал.

— Видишь ли, Никитич. — Урываев остановился посреди своего кабинета. Ладный, подтянутый, в зеркально начищенных высоких сапогах, стоял, смотрел ласково. — Никитич, тяжело тебе на этой должности. Устал.

— Устал, — согласился Королев. — Но где вы найдете…

— Нашли уже.

Догадка блеснула в глазах Георгия Никитича.

— Никак, Бондарева хотите снова?.. Того, который при Рябушинских? Народ спросили? Народ-то, он не захотит к старому вертаться. Большевичок нужен! Рабочий человек!