Читаем Испытание полностью

А план второго варианта таков. Борис Андреевич будет представлен по-французски (международный все-таки язык) командиру или тем членам экипажа, которые окажутся на корабле, как ученый-астроном, пожелавший познакомиться с дальним разумным миром и, возможно, установить с ним контакт. По-бетиански же Илья Ильич сообщит командиру или членам экипажа, что захватил этого самца для столичного зоопарка. Борис Андреевич, хотя и виду не покажет, но поймет и это, так как в ухо его будет вставлен крохотный, похожий на жемчужинку, аппаратик - транскоммуникатор, который станет переводить чужую речь. С Борисом Андреевичем все, конечно же, будут обходиться крайне вежливо и говорить с ним будут на изысканнейшем французском языке, - еще бы, ведь это же так развлечет всех! Обращаться, как с вельможей, с будущим экспонатом обезьянника! Единственное, что ему определенно запретят, так это входить в рулевую рубку и рубку связи и трогать какие бы то ни было кнопки в каютах и коридорах. И вот тут-то они с Ильей Ильичом начнут работу. Илья Ильич, по праву хозяина (ведь это же он привез на корабль экспонат!), проведет его по всем помещениям, но проведет особым образом: покажет все возможные пути, которые ведут к одному-единственному отсеку, под "полом" которого проходят трубы с топливом. Илья Ильич не объяснял подробно, что это за топливо, сказал только, что состоит оно из двух компонентов, идущих по разным трубам, и, когда они смешиваются, возникает взрыв громадной силы - эти-то взрывы и используются для ускорения и торможения корабля. Дело Бориса Андреевича несложно: как только прозвучит сигнал тревоги, вызванный кем-то из экипажа, заподозрившим неладное, проникнуть в тот самый отсек корабля и малым лучеметом, который спрячет там Илья Ильич, вскрыть "пол" и проходящие под ним трубы. На этом кончится все: исчезнет опасность для Земли, исчезнут Илья Ильич и Борис Андреевич, исчезнут корабль и все те, кто окажется на нем в этот миг. Да, Борис Андреевич мучился и сомневался не зря: его задание было просто лишь в, так сказать, техническом смысле. В смысле же психологическом и нравственном... Но ведь Илья Ильич оказывался в еще более трудном положении, тем паче, что его часть работы выполнить было гораздо сложнее.

На всякий случай, если прогулки по кораблю будут по какой-либо причине запрещены, Илья Ильич нарисовал подробную схему звездолета и обозначил на ней кратчайший путь к нужному отсеку.

Каким образом корабль может достигнуть системы Альфа за два с четвертью года, а капсула - всего лишь за шесть земных месяцев, - это Борис Андреевич понял, хотя и чисто приблизительно, - кое в чем ему помогло знакомство с геометриями Лобачевского и Римана, но вот каким образом Илье Ильичу, числившемуся по корабельной роли штурманом, удастся столь основательно похозяйничать в рубке связи, где находились капсулы, этого пока не знали ни тот, ни другой. Была, конечно, надежда, что все как-то устроится на месте, но а что - если нет?! Решили на всякий случай взять с собой опиума и морфина. Был, конечно, и более простой выход: использовать какой-либо быстродействующий яд, ведь все равно, спустя несколько секунд после отделения капсулы от корабля, все погибнут, в том числе и они - виновники и зачинщики. Но на такое ни Илья Ильич, ни Борис Андреевич пойти не решались.

Вот такова была его Миссия, вернее - Их Миссия. И Борис Андреевич, бродя ночами в гостиной или по аллеям парка, прислушивался к грому, глядел на блистанье необычно приближенных и низких молний или призрачно-грозное сияние сполохов над горизонтом и прощался с женой своей, с детьми и сестрой, с учениками своими и - со всей Землей. И начинала тогда его мучить совесть: ведь никогда, за всю свою жизнь, не отдавал он столько внимания ни людям (близким ли, далеким), ни Земле, по которой ходил, которая питала его и хлебом, и красотой своей, и простиралась перед ним абсолютно не изведанная, знакомая лишь по учебникам географии - отдаленно и смутно. Теперь, за оставшееся ему и все уменьшавшееся время, он еще мог попытаться постичь родных своих и особенно - жену: ощутив в нем трогательную перемену, она похорошела и лицом и сердцем (или так только казалось ему? или прежде он не замечал всей ее трогательной прелести?) и тянулась к нему навстречу, и раскрывалась вся, до самых потаенных уголков души, и молчала, когда чувствовала - надо молчать, и уходила, когда знала - лучше уйти. Все ему было теперь о ней известно. Не известно было лишь одно: она "засыпала", когда догадывалась - надо уснуть, но едва он вставал, тихонько поднималась с постели и простаивала ночь у окна, прислушиваясь к его почти бесшумным шагам в гостиной или улавливая изредка его силуэт в темной аллее на фоне брызнувшего вдруг сполоха, и роняла на подоконник, на руки, на грудь тихие, жгучие слезы.