– Неужели тебе не надоело быть у него на поводке, на побегушках, не надоело, что он пользуется тобой, когда надо кого-то убить? Он считает, что ты его собственность и он может использовать тебя как хочет. Неужели ты не хочешь положить этому конец? Неужели ты не хочешь освободиться?

Глава 108. В самом аду нет фурии страшнее, чем вампирша, которую отвергли

– Ты понятия не имеешь, чего я хочу, – говорит она, но ее лицо покрылось смертельной бледностью, и только на скулах горят красные пятна. – Ты думаешь, легко было быть женщиной тысячу лет назад? Думаешь, мне легко было прогибаться перед мужчиной? Тогда у женщины не было выбора – даже среди вампиров. Надо было просто найти самого сильного мужчину, чтобы он защищал тебя и твоих детей.

Она гордо вскидывает голову.

– Да, я сделала это. Я смогла пережить то, что они сотворили со мной в той деревне, и найти выход – рука об руку с мужчиной, который бы меня защищал. Может быть, он и не любит меня, может быть, я просто принадлежу ему, а никто не смеет посягнуть на то, что принадлежит Сайрусу Веге, но итог один – я выжила.

Мне становится тошно от того, что в моей душе начинает брезжить сочувствие к Далиле. Это та женщина, которая разодрала Джексону лицо, оставив на нем шрам – притом после того, как отдала его на воспитание Кровопускательнице.

Это та женщина, которая позволила мучить Хадсона на протяжении двух веков, чтобы ее муж мог получить еще одно могучее оружие.

Это та женщина, которая не помешала своему мужу превратить его незаконнорожденную дочь в прислужницу, которая разгребает за ним дерьмо.

И все это только для того, чтобы Далила могла выжить. Чтобы она могла вести жизнь королевы.

Я напоминаю себе об этом – и о том, как выглядел Джексон, когда я только прибыла в Кэтмир, как он все время опускал голову и зачесывал волосы вперед, чтобы скрыть шрам от раны, которую нанесла ему она – и подавляю это сочувствие. И гну свое, полная решимости побудить ее к действию.

– Но разве ты живешь по-настоящему? – спрашиваю я. – Что ты получила за все эти годы, когда ты только и делала, что выполняла любой каприз Сайруса? Корону, которую ты носишь только потому, что он позволяет тебе ее носить? Детей, которых он едва не уничтожил – которых едва не уничтожила ты сама?

– Я никогда не причиняла им зла…

– О, позволь мне с этим не согласиться. – Я знаю, что должна держать себя в руках, знаю, что мне необходимо привести ее в нужную точку, но чертовски нелегко это сделать, когда она начинает утверждать, будто никогда не причиняла зла ни Хадсону, ни Джексону.

Какая ложь.

– Ты сделала так, чтобы на лице твоего сына появился незаживающий шрам – что весьма трудно, если речь идет о вампире. Ты отослала его из дома, когда он был малым ребенком, отдав на воспитание чужой женщине. Другого своего сына ты позволила Сайрусу мучить до тех пор, пока у него не осталось иного выбора, кроме как построить вокруг себя и своих чувств такую толстую стену, что он едва не потерял за ней самого себя.

Далила моргает – просто моргает, но этого достаточно для того, чтобы мне начало казаться, что я наконец достучалась до нее. Или по крайней мере ударила ее по больному месту, что уже кое-что. Хадсон как-то сказал мне, что у нее все-таки есть сердце, и, возможно, он прав. Возможно, она все же не такая бесчувственная, как Сайрус.

И если это так, то у меня теперь есть преимущество, и мне надо воспользоваться им. Ведь кто знает, сколько времени Сайрус и Изадора будут отсутствовать? Стоит одному из них спуститься сюда опять, как мой замысел полетит в тартарары, развеется, как дым.

И вместе с ним – я в этом уверена – сгорим мы все.

Но я этого не допущу.

– Но Хадсон все равно продолжает оправдывать тебя, – продолжаю я. – Он уверяет, что ты пыталась его защитить, хотя Джексон уверен в обратном. И если Хадсон прав, если в глубине твоей души живет настоящая мать – женщина, которой надоело смотреть, как ее пара приносит ее детей в жертву своим амбициям, – то сделай что-нибудь, чтобы помочь нам.

Она моргает опять, глядя то на Хадсона, то на Джексона, которые теперь стоят по бокам от меня.

– Дай нам уйти, – говорю я, глядя в ее безжалостные черные глаза. – Дай нам уйти, и я обещаю тебе, что смогу дать тебе то, чего ты желаешь больше всего на свете.

– Откуда тебе знать, чего я хочу, глупая девчонка? Думаешь, это любовь? Думаешь, я хочу просто сидеть с моими мальчиками, смотреть кино и вышивать? Или печь печенье с кровью?

Она отступает от решетки и выпрямляется, одетая в кроваво-красный костюм от «Прада» и обутая в туфли на пятидюймовых каблуках, как и подобает истинной королеве.

– Я королева вампиров, и я не желаю оказаться привязанной к ним двоим лишь затем, чтобы избавиться от их отца…