На этот раз, когда он начинает выполнять сложный маневр с разворотом, я даже не пытаюсь увернуться. Вместо этого я обращаюсь в камень, так что удар меча не наносит мне никакого вреда, а затем снова превращаюсь в человека и, сжав запястье Честейна, опять касаюсь нити полубожества.

Он застывает, я протягиваю руку к кольцу, и вся армия опять несется ко мне. Даже если я завладею кольцом, мне ни за что не выйти из этого круга живой, понимаю я, и быстро размораживаю его.

– Почему всякий раз, когда я замораживаю тебя, сюда несется вся армия? – с издевкой спрашиваю я. Быть может, если я уязвлю его гордость, он прикажет им не реагировать? – Они что, так боятся, что их военачальника победит какая-то девчонка?

– Армия горгулий поклялась защищать беззащитных, моя королева, – говорит он, кружа вокруг меня с поднятым мечом. – Когда ты выбираешь путь труса и замораживаешь меня, вся армия знает, что честь велит ей защитить меня. Приказать им не вмешиваться значило бы изменить саму суть нашего предназначения.

Его слова ранят меня глубже любого меча.

Я хочу наорать на него, крикнуть, что это война, что не все делится на черное и белое, что у меня тоже есть честь. Но я знаю, что это контрпродуктивно. Честейн уже все решил для себя, решил всего через пару минут после того, как нас представили друг другу – он тогда уже счел меня недостойной.

И, если честно, я сыта этим по горло.

Он не оставил мне выбора, кроме как надеяться, что я смогу провернуть последнюю отчаянную авантюру и при этом не разгневать Бога времени.

Я мысленно молюсь о том, чтобы Джикан не заметил то, что я собираюсь сделать. Похоже, он не имел ничего против, когда я заморозила нас при Дворе вампиров, чтобы попасть сюда. Надо думать, если я заморожу еще нескольких людей на одну минуту – а может, и на меньшее время, если у меня получится снять кольцо быстро – это не отразится на его радаре. К тому же он, наверное, все еще занимается сёрфингом, так что мне ничего не грозит, верно?

Поэтому я опять падаю на землю и откатываюсь – так далеко от Честейна, как только могу. И одновременно нахожу в глубинах своего сознания все светящиеся нити. Они тонкие и серебристые, я хватаю их согнутой рукой и крепко прижимаю к груди и в то же время касаюсь своей зеленой нити.

Мгновение – и все горгульи на плацу застывают, замороженные.

Теперь мне надо только снять кольцо с руки Честейна и разморозить их, когда мы покинем их Двор. Я бросаюсь к Честейну, крича моим друзьям:

– Приготовьтесь! Нам надо будет убраться отсюда, как только я получу кольцо!

Я моментально подбегаю к Честейну, и моя рука уже тянется к его пальцу, когда слышится оглушительный удар грома, и я оборачиваюсь.

Появляется Бог времени.

И у него крайне недовольный вид.

Глава 98. Время и прилив никого не ждут… или ждут?

Видимо, его отпуск на Гавайях уже закончился, поскольку теперь на нем нет ни пляжных шортов, ни ластов.

Вместо этого Джикан облачен в смокинг – и не абы какой, а такой, который мог раздобыть только Бог времени, хотя я понятия не имею, как он это делает.

Сшитый из плотного бордового бархата, расшитого золотой нитью, он должен был бы кричать «Лас-Вегас», но это не так. На Джикане он почему-то выглядит на миллион долларов. Возможно, дело в том, как хорошо этот смокинг скроен и сшит. А может быть, в безупречных аксессуарах в виде золотых запонок в форме глобусов, часов «Патек Филипп» и модных черных лоферов из крокодиловой кожи, отделанных золотом. А может быть, в том, что Джикан может позволить себе любую эксцентричность, потому что сам выглядит еще более броско. От кончиков его серебристых волос до носков его модных лоферов он излучает шик, могущество и – в данный момент – гнев. Такой неистовый гнев, что ему, похоже, трудно внятно разговаривать.

– Что ты натворила? – резко спрашивает он, окидывая плац – и тех, кто находится на нем – ледяным взглядом. – Что. Ты. Натворила?

Хотя я и знала, что это возможно – что Джикан будет очень зол, – мне становится не по себе.

– Я…

– Это не был вопрос, – рявкает он.

Я с усилием сглатываю и начинаю опять:

– Я просто хочу объяснить…

Он поднимает руку.

– Заткнись. И веди себя очень, очень тихо, иначе тебе не понравится то, что я с тобой сделаю.

Он отходит от меня и начинает медленно ходить по периметру тренировочного круга, оглядывая каждую из замороженных горгулий.

– Мне казалось, во время нашего последнего разговора я выразился очень ясно, – продолжает он, обходя вокруг Честейна, замороженного и застывшего с поднятым мечом.

– Да, вы выразились ясно, – соглашаюсь я, пытаясь соблюсти нужный баланс между раскаянием и досадой. И мне бы это, возможно, удалось, если бы меня не выбивали из колеи мои нервы. Одно дело общаться с ним после того, как я создала проблему случайно. Теперь же, когда я сделала это намеренно… ситуация сложнее, чем я ожидала.