Читаем Исповедь сталиниста полностью

И я решил в нашем бедственном положении тоже блеснуть находчивостью, пусть она меня и не украшала. Когда под вечер на нашем пути оказалось очередное село и мы втянулись в его длинную улицу, я предложил всем остановиться и ждать дальнейших моих распоряжений. Сам же зашел в дом, который выглядел побогаче. Пожилая и тощая хозяйка сидела за прялкой, а на лежанке играла с самодельной куклой косоглазая девчушка лет шести, как потом оказалось, ее внучка. Мое появление в хате не произвело особого впечатления на ее обитателей, видимо, уже привыкших к визитам военных. Поздоровавшись, я устало заговорил по-украински, при этом деловито осматривая горницу.

- Как поживаете? - немощно спросил я.

- Как горох при дороге, - с безразличием ответила хозяйка, продолжая крутить прялку. - Кто не идет, тот и сорвет.

- Значит, есть что сорвать? - я чуть оживился.

- Соседи уже набрехали?! - хозяйка остановила прялку и положила на скамейку веретено с пряжей. Смотрела на меня выжидательно.

- Для соседей тоже хватит постояльцев, - уже деловито ответил я. - Нам только на одну ночь.

- А сколько человек?

- Сколько поместится на полу?.. Человек пятнадцать - двадцать?

- Да побойтесь Бога! Мы же тут задохнемся!

- Не задохнемся! Солома найдется, чтоб подстелить?.. Но главное, надо покормить людей. Хоть чем-нибудь. Распутица же! Тылы наши отстали, а мы голодные, как волки. Еле ноги волочим. Упадем на дороге - грех на вашей душе...

- Креста на вас нет! - хозяйка почти заголосила. - Как я могу накормить двадцать человек?! Немцы все что могли сожрали, полицаи грабили, потом наши пришли - тоже не церемонились.

Я присел на лавку и стал изрекать какие-то банальные истины о том, что вся страна воюет, пора кончать с Гитлером и без помощи народа нам не сдюжить.

Хозяйка примолкла, стала прикладывать к глазам фартук. Я тоже укротил словоизречения и болезненно сморщил лицо, изображая свое глубокое сочувствие ей. Потом вздохнул, встал и направился к двери, У порога остановился и строго сказал:

- Ладно, вижу, что живете тяжело. Поставлю вам на ночлег только троих офицеров, но покормите их!

- Ой, спасибочко вам! - Лицо хозяйки посветлело, она заулыбалась. Постараюсь, чтоб были довольны!

- В чьи хаты еще можно поставить людей?

Хозяйка вышла со мной на подворье и охотно указала на дома, в которых, по ее словам, живет кое-какой достаток.

А на улице толпились "мужественники" и смотрели на меня через ворота с напряженным нетерпением.

- Подполковник Ушеренко и старший лейтенант Смирнов! - приказным тоном сказал я. - Заходите в дом и располагайтесь! - Затем обратился к хозяйке: Третьим буду я!

Она в ответ благодарственно поклонилась.

Точно такую же бессердечно-авантюрную сцену пришлось разыграть еще в нескольких домах, пока не расселили по два-три человека всю нашу изголодавшуюся редакционную братию.

Когда вернулся в "свой" дом, увидел сидящих за столом Ушеренко и Смирнова. На столе, в огромной сковородке, дымилась яичница с салом и стояла литровая бутылка с сизым самогоном. У меня подкосились ноги - еле дошел я до стола и уселся на табуретку. Хозяйка уже подносила мне стакан мутной жидкости...

* * *

На другой день мы, отоспавшиеся и сытые, продолжали путь. Совсем другое настроение стало у "мужественников"... Да и появился "метод" остановки на ночлег....

Через день-два кончились болотные хляби: мы вышли на железную дорогу Христиновка - Вапнярка.

Правда, видом дороги были потрясены. Шпалы между рельсами разломаны пополам и наискосок вздыблены - в ту сторону, в какую паровоз-диверсант тащил за собой своеобразный мощный "плуг". Естественно, и рельсы были сдвинуты друг к другу.

Нам зашагалось легче... Пришли наконец на станцию Вапнярка, лежавшую в развалинах. Но мы к развалинам привыкли. Потом добрались до шоссейной дороги, где военные регулировщики стали рассаживать нас на попутные машины, шедшие в направлении Днестра.

В Могилев-Подольске редакция "Мужества" разместилась в каком-то казенном помещении. Были решены наши бытовые проблемы. И все мы испытали огромную радость оттого, что на базе местной типографии продолжили выпускать газету. Правда, она была по формату наполовину меньше и печаталась на зеленой бумаге, раздобытой за Днестром - в Атаках, в какой-то частной типографии. Мы полагали, что совершили великий подвиг, не отстав от наших войск. Ведь и при отсутствии собственной полиграфической техники "Мужество" продолжало свою жизнь.

Но через какое-то время наша радость и наша гордость были перечеркнуты суровым приказом начальника Главного политического управления Советской Армии. В нем объявлялся выговор редактору "Мужества" подполковнику Ушеренко за нарушение периодичности выпуска газеты и изменение ее формата...

Нашему потрясению не было предела. Зная, что в армии коллективные жалобы осуждаются, все-таки намерились писать протест Сталину. Однако наш пыл легко усмирил Ушеренко, заявив на редакционной летучке:

- Запомните раз и навсегда: Москва своих приказов не отменяет!

25