Читаем Исповедь сталиниста полностью

- Вот сам и подписывай этот приказ! - Ушеренко не принял шутки. - А как будем докладывать начальству? В политотделе и без того насмешек хватает: нашу газету переименовали из "Мужества" в "Замужество".

Все вдруг развеселились. Посыпались остроты:

- Теперь еще имеем роддом при редакции...

- И детские ясли...

- Значит, надо вводить в штатное расписание две новые должности.

- Зачем? Пусть редактор по совместительству будет заведующим роддомом...

- А секретарь возглавит детские ясли.

Из соседних хат начали выходить ночевавшие там "мужественники". Весть о том, что печатница Саня родила ребенка, воспринимали как очередной розыгрыш и похохатывали.

- Товарищ подполковник, - с притворной наивностью обратился старшина Дмитриев к Ушеренко, - а кто же отец ребенка?

Яков Михайлович вспылил:

- А мне откуда знать? Я недавно прибыл в редакцию! Из вас надо вытряхивать отцовство!

И тут мы все начали гадать: действительно, кто же отец новорожденной? Стали обмениваться мнениями. Полагали, что кто-то из полиграфистов. Но кто именно?

Задали такой вопрос выбежавшей из хаты Кате Анисимовой - наборщице. Она блудливо опустила глаза и ответила, что Саня не хочет говорить об этом и все время плачет. Сам же отец не объявлял себя, а может, его и не было с нами.

Постепенно до всех нас стала доходить драматичность сложившегося положения. Саня - член нашего коллектива. Можно ли ее с ребенком хоть на время оставить в чужом селе и у чужих людей? А потом что?..

- Иди потолкуй с хозяйкой и принимай решение, - приказал мне Ушеренко. - Ты же у нас хранитель печати.

Я боязливо зашел в хату, где коромыслом стоял пар: мыли в корыте новорожденного. Отозвав к порогу хозяйку, стал объяснять ей, что нам пора в дорогу. Но как быть с Саней и ребенком?

- Мы что, не люди?! - с возмущением ответила женщина. - Пусть побудет у нас до лета, с родней своей спишется... Но вот плохо с пеленками...

Главное было решено. Потом с согласия Ушеренко я приказал всем офицерам собрать для Сани деньги, у кого сколько имелось, достать из "сидоров" и отдать байковые портянки, не бывшие в употреблении, и чистые простыни... С какой готовностью все откликнулись на приказ, потроша карманы и вещмешки! Потом Таня Курочкина развернула пишущую машинку, и я продиктовал ей всевозможные документы: справку о том, что Саня Шевченко доблестно служила в действующей армии, ходатайства в адрес председателя сельсовета и властей района оказывать Сане помощь (продовольственную, медицинскую, жилищную). Скрепил документы подписями, гербовой печатью...

Жалко, что не запомнилось название села, где мы оставили Саню{3}. И никто из нас, живых "мужественников", не знает, как сложилась ее судьба и судьба ее дочери. Правда, когда мы уже были в Румынии, в редакции поговаривали, что один из наших печатников будто бы переписывается с Саней. Но достоверности никакой...

Попрощавшись с Саней, которая так и не произнесла ни слова, редакция двинулась в дальнейший путь. Все было, как вчера, - непролазная грязь, пудовые сапоги, и мы гуcьком волоклись сквозь легкий туманец, окутавший поля. Благо, что хоть облачное небо не грозило налетами немецких самолетов. Была бы для них немалая пожива, ибо рядом с нами тянулась нескончаемая вереница крестьян - пеших и на подводах, - доставлявших фронту боеприпасы.

24

Всех нас донимал голод, а впереди - многие десятки километров пути. Я чувствовал вину перед товарищами. Как же так? Идем мы по родной мне Украине, в одном месте даже пересекли узкоколейную железную дорогу Гайворон - Винница, которая севернее проходила через мое родное село Кордышивку, и я ничем не могу помочь в нашей беде. Вспомнил, как в селе, которое редакция недавно покинула, меня приняли за ворожея и во двор нашего секретариатского дома набилось полно женщин с различной снедью. А ведь и через то село прокатился прожорливый фронт. Значит, крестьяне сумели кое-что припрятать от немцев да и от нашего воинства. Знал я украинскую натуру - добрую, щедрую, но, разумеется, до определенного предела. Когда семье грозит голод, как тут не проявить изобретательности? Чаще всего помогала матушка-земля, в которую можно было закопать нужные для пропитания запасы. Да находились и другие потайные места. Во время коллективизации, когда рьяные активисты села и районные уполномоченные под метелку изымали у селян зерно, мой отец соорудил в сарае вторую стенку и между стенками спрятал два мешка ржи. Но и там нашли и конфисковали!.. А когда однажды гнал самогонку и по чьему-то доносу нагрянула милиция, успел вылить готовое спиртное в два ведра, вынести их из кухни и поставить на виду среди двора. Милиция перевернула вверх дном хату, чулан, сарай, но самогонку не обнаружила.