Читаем Исповедь маркизы полностью

Между тем мадемуазель де Леспинас привыкла, что ее обожают, осыпают похвалами, и забросила все дела. Вместо того чтобы жить в моем доме ради меня, она в конце концов стала жить там ради себя, нисколько не заботясь о том, приятно и удобно для меня что-либо или нет. Я почти ничего не видела и проходила мимо этого, как вдруг заметила то, что творилось вокруг меня, ибо по-настоящему любила Жюли. Она быстро поладила с моими друзьями не хуже меня и понравилась им, как это было со мной. Жюли любили и хотели ее видеть; дело дошло до того, что с ней стали считаться как со мной, а порой даже больше.

Я страдала от этого, это меня раздражало; я не скрываю своих недостатков, моя ревность являла себя во всем своем блеске, и в таких случаях меня избавляли от поводов этой ревности. Мои друзья могли легко обмениваться знаками, но не речами: сколь бы тихо ни говорили рядом со мной, я слышала и догадывалась даже о том, чего не слышала. Им это было неприятно, а мне — тем более.

Подобное положение продолжалось несколько лет, без каких-либо изменений. Я встречалась со множеством людей; ряды друзей редели вследствие чьей-либо смерти или отъезда, но пробелы тотчас же заполнялись. Дом был полон гостей, и мадемуазель де Леспинас царила там наравне со мной.

Я ложусь спать очень поздно и страдаю бессонницей. Часть ночи мне читают вслух: в результате мы с моей чтицей спим целый день. У Жюли это вошло в привычку; мы бодрствовали только вечером. Для меня, при моем вечном мраке, это не имело значения, а вот девушке порой не хватало солнечного света, и она горько жаловалась на это, когда меня не было рядом; мне посоветовали обратить внимание на ее здоровье. Поэтому я стала часто заменять Жюли Вьяром или Деврё (моей преданной горничной). Однако это было не одно и то же: в отличие от нее, в книгах они понимали не все, и я не могла разбирать и обсуждать с ними то, что читала.

Когда настала зима, Жюли вернулась к своим обязанностям, поскольку теперь это доставляло ей меньше хлопот. Наш узкий круг расширился: в нем появились еще два-три своих человека, в том числе малыш Мармонтель, которого я всегда терпеть не могла (его привел ко мне д’Аламбер). Мы встречали Мармонтеля у его подруги г-жи Аранк, где нам иногда доводилось ужинать, а также у г-жи де Тансен, в доме которой собирались литераторы. Именно там почти всех их подцепила г-жа Жоффрен. Это не ускользало от внимания г-жи де Тансен, и она сказала мне однажды, указывая на гостью:

— Эта старуха думает, что я ни о чем не догадываюсь; она приходит сюда, чтобы их у меня переманить и узнать, как ими вертеть; она скоро выдохнется.

Однако эта особа не выдохлась, и ни один дом не мог сравниться с ее домом по царившему в нем образцовому порядку. Госпожа Жоффрен, в сущности никто, некая старая мещанка без всякого окружения, стала влиятельной женщиной исключительно благодаря своему уму и умению подбирать себе компанию. По понедельникам у нее ужинали художники и музыканты, а по средам — литераторы. Мармонтель жил в доме старухи и был ее любимцем.

Этот мелочный и неуживчивый человек пробрался в мой дом и стал одним из тех, кто просиживал там стулья (я не считаю его своим другом). Я просыпалась не раньше семи часов, а в восемь ко мне уже приезжали с визитами. Мармонтель внушил посетителям, чтобы угодить д’Аламберу, приезжать в шесть и сидеть в комнате мадемуазель де Леспинас; как говорили, там собирался тесный и весьма интересный кружок. Я ничего об этом не знала. Такое продолжалось несколько месяцев. Жюли, со своей стороны много раз передавала мне свои извинения, сказываясь больной, и весь вечер проходил в ее комнате; меня оставляли одну и шли в этот укромный уголок, где, по словам Мармонтеля, все чувствовали себя в безопасности, находясь вдали от моего злословия и моих капризов.

Мадемуазель де Леспинас перестала церемониться, и теперь я была для нее не более чем прикрытием и вывеской. Вначале я мягко выражала свое недовольство, но этому не придали значения, тогда я заговорила громче, однако так ничего и не добилась. Я не могла понять, чем вызвана подобная перемена в ней, и, устав теряться в догадках, начала расспрашивать об этом Деврё, чего никогда прежде не делала. Я ненавижу задавать слугам вопросы: прибегая к доносу, мы тем самым даем им право оговаривать других; однако у меня не было выбора: с этим надо было покончить.

Итак, я воспользовалась привязанностью Деврё и потребовала ничего от меня не утаивать, так как моя жизнь стала невыносимой и, конечно, на то должна была быть причина. Горничная долго упрямилась, но, когда я заявила, что не стану с ней больше знаться и верить в ее преданность, если она промолчит, выложила все: связь Жюли с д’Аламбером, длившуюся уже восемь-девять лет — без моего ведома! — уединенные беседы, встречи, сговоры — словом, все!

Я была потрясена. Уже пробило семь, и в этот час компания была в полном сборе.

— Что ж, — сказала я горничной, — одень меня и проводи в ее комнату; это единственный способ покончить с таким расколом. В противном случае они станут все отрицать.