Читаем Исповедь чекиста полностью

Зал молчал. Через минуту помощник первого заместителя Председателя Г.К. Цинева сказал: «А действительно, зачем нам почетный президиум? Достаточно и рабочего президиума собрания». В принципе, это было очень и даже очень нетипично для обстановки в стране в тот период. Политбюро и лично любимого Л.И. Брежнева избирали в самых далеких колхозах и уж, во всяком случае, в каждой воинской части. В 1982 году Секретариат КГБ СССР был, наверное, первым подразделением КГБ со времен 1917 года, которое обошлось без почетного президиума в лице Политбюро ЦК КПСС. И это было при живом Генсеке Л.И. Брежневе.

Признаюсь, что отношение ко мне после этого изменилось в коллективе. Одни еще больше от меня удалились, другие стали напрашиваться в друзья, чтобы узнать меня получше и доложить руководству об ошибке в подборе кадров.

Вторым случаем, поставившем под сомнение правильность решения парткома КГБ СССР, разрабатывавшего повестки партийных собраний и планы работы парторганизаций центрального аппарата Комитета, было мое выступление на партсобрании по случаю обсуждения задач коммунистов Секретариата КГБ СССР в связи с недостатками в заготовлении кормов в сельском хозяйстве. Это уже было время М.С. Горбачева, при котором сельское хозяйство откатилось по показателям лет на 10–15 назад.

Мне было смешно, когда выступали сотрудники КГБ в звании полковников и, обсуждая проблемы и недостатки в сельском хозяйстве, предлагали выехать подразделениями в выходные дни и накосить травы в районе окружной дороги под Москвой, наломать веток в лесу и все это направить в какой-либо колхоз.

Я поднялся и напомнил, что каждый должен заниматься своим делом. И если руководители сельскохозяйственных предприятий, совхозов и колхозов не могут заготовить силос и фураж, то либо их надо сразу снимать, либо послать туда проверки, изучить причины и сделать организационные выводы в масштабе области или всей страны. Но это, я подчеркнул, работа и задача правительства и ЦK КПСС. Пусть сначала сделают выводы там, наверху.

Конечно, предлагать ЦK КПСС наладить свою работу должным образом ни у кого смелости не хватило. Но все перестали молоть чепуху и согласились, что коммунисты Секретариата КГБ СССР не имеют никакого отношения к проблеме заготовки кормов колхозами и совхозами.

Мне неизвестно, какой разговор состоялся и какие выводы были сделаны на уровне руководства Секретариата и парткома КГБ СССР в отношении меня, но после этого меня даже несколько раз избирали председательствующим на партсобраниях Секретариата.

Мое требование, чтобы каждый занимался своим делом, часто раздражало как моих непосредственных начальников, так и руководителей тех подразделений центрального аппарата Комитета и органов КГБ, чьи вопросы выносились на обсуждение Коллегией или Совещанием руководства КГБ СССР.

Особенно, как уже было сказано, раздражало то, что многие относились к подготовке материалов к этим совещаниям и проектов решений Коллегии весьма поверхностно. Сначала я молчал. Было самому интересно красиво подготовить материал. Потом мне надоело работать «за того парня». Я поднимал вопрос, чтобы подсчитывали, во сколько обошлась подготовка того или иного документа на Коллегию. Конечно, это было смешно. Требовать, чтобы чиновники даже в высоком офицерском звании доказывали свою никчемность, непотребство для государства.

Нередко были случаи, когда даже этот неподготовленный материал направлялся в Секретариат КГБ с опозданием. Таким образом, ставился под угрозу запланированный график работы Коллегии Комитета.

За 10 лет работы секретарем Коллегии КГБ СССР и Коллегии КГБ УССР только один раз была попытка со стороны Председателя Комитета навести хотя бы некий порядок в этом вопросе. Конечно, это была парафия начальника Секретариата. Но здесь была уже политика. Каждый начальник Секретариата желал стать генерал-лейтенантом. И если бы он начал скандалить, т. е. требовать от всех четкого исполнения своих функциональных обязанностей, то при очередном столкновении интересов различных группировок в высшем эшелоне Комитета, он мог просто оказаться без должности. Поэтому начальникам Секретариата, при которых мне довелось работать, легче было давить на своих подчиненных. И мы работали от зари и почти снова до зари. В мирное время на практически планируемом участке работы сотрудники группы Коллегии приходили на службу в 7.00—7.30 утра и уходили к 21.00–22.00. Рекордом был срок 23.45 31 декабря 1983 года. Тогда меня отпустили со словами: «Ну, давай, иди! Может, еще Новый год успеешь встретить!» Такая вот заботливость проявлялась по отношению к нам. Поэтому мне смешно читать, когда плачутся, что во время войны приходилось работать по 10–12 часов. Для нас это приравнивалось к выходному дню. Можно было детей увидеть еще не спящими.