Аделия счастливо засмеялась. Сбывалась ее мечта жить всем вместе, как в детстве, но только теперь роль любящей и заботливой матери большого и дружного семейства достанется ей. Аполония нежно, с благодарностью обняла сестру. Но потом медленно, с расстановкой, произнесла:

– Это просто замечательно! Антон Иванович благородный и добрый человек. Хорошо, что Лека будет жить с тобой, ей это совершенно необходимо, ей меньше всего досталось домашнего тепла…

– Лека? Почему ты говоришь только о Леке?

– Видишь ли, в последнее время я много думала о своем будущем и поняла, что мое призвание – учить, быть с детьми, нести им знания и добро.

– Бог мой! – обомлела старшая. – Ты что же, намерена еще остаться в Институте?

– Да, ты правильно поняла. В педагогическом классе, пепиньеркой.

– А что потом? Станешь классной дамой или земской учительницей? Какой убогий удел! Ведь ты же не бедна, на твое имя в банке положены большие деньги. Зачем тебе эти казенные стены? Неужели ты так все это любишь? – недоумевала госпожа Липсиц.

– Да не стены она любит, а своего Андрея Викторовича! – брякнула Лека, до этого сидевшая молча.

Сестры обомлели.

– Иногда желательно держать язык за зубами и прежде подумать, чем говорить, – жестко сказала Аполония.

Итак, впервые вслух была произнесена ее страшная тайна, в которой она сама себе боялась признаться, а вот невоздержанная на язык младшая сестрица возьми да и брякни! Но надо отдать должное ее проницательности. Зная болтливость Леки, Аполония никогда не обсуждала с ней ничего важного.

– Боже ты мой! – схватилась за голову Аделия. – Этого нам еще не хватало!

– Не расстраивайся, Деля! Лека глупость сказала!

– Нет, вовсе не глупость! Это и дураку понятно, ведь ты сама не своя, когда видишь его, краснеешь и бледнеешь… – затрещала Лека.

– Замолчи! – зашипели на нее обе старших сестры. – Вокруг столько ушей!

– Прости, Деля, прости! – Аполония снова обняла сестру. – Ты хотела как можно лучше устроить нашу жизнь. Я решила немного по-иному. Давай посмотрим, как получится?

Аделия долго не могла смириться с идеей сестры посвятить себя педагогическому поприщу. Но Аполония настояла на своем. Ее желание было доведено до сведения начальницы, и та вызвала кандидатку к себе.

– Мадемуазель, я слышала, что вы желаете остаться в педагогическом классе и провести еще три года пепиньеркой в стенах Института?

– Да, мадам. Я желаю в дальнейшем посвятить себя делу воспитания и образования, как вы, мадам, или… – Аполония сделала над собой усилие, – или как мадемуазель Теплова.

– Похвальное стремление! Баллы у вас высокие, и в рапортах вы не отмечены. Не так ли, мадемуазель Теплова? – обратилась начальница к классной даме, которая присутствовала при разговоре. Та кивнула, но поджала губы, потому что обвинить Аполонию в существенных нарушениях она не могла по причине их полного отсутствия.

– Одно обстоятельство смущает меня, – продолжала начальница. – Вы не бедная девушка, у вас хорошее приданое. Ваши родственники, как мне известно, собирались взять вас в свой дом. Перед вами открываются более заманчивые, яркие для молодой особы перспективы. Нет ли в желании остаться в Институте некоего другого намерения?

– Мадам, – твердо выдержав взгляд начальницы, ответила Аполония. – Именно все то, что вы перечислили, и говорит об искренности моего желания. Не от безысходности я выбираю этот путь. – При этом девушка выразительно взглянула на ненавистную классную даму. Та вспыхнула и надулась, как жаба. – Это осознанный выбор! Я хочу делать что-то полезное, и делать это хорошо!

– Что ж, похвально! – Начальница откинулась в кресле с высокой спинкой. – Я думаю, что публичные экзамены вы сдадите без труда, так что считайте себя отныне пепиньеркой.

Наступил выпуск. Девушки, с которыми она прожила шесть лет, нарядные и веселые, разъезжались по домам. Аполония уже в сером платье пепиньерки брела по опустевшим на короткое время коридорам и думала: «Впереди опять ученье, книги. Но за все это есть награда – его добрые близорукие глаза будут совсем рядом».

Глава 11

Если Аделии выпала честь стать местной легендой, Аполонии – первой ученицей, то младшей сестре Леокадии Манкевич досталась сомнительная честь принадлежать к тому немногочисленному отряду учениц, которых называли «отчаянные». Проказы, непослушание, вызывающее поведение, а иногда совершенная грубость – вот что отличало «отчаянных» от прочих учениц. Тут Лека была в первых рядах. Став пепиньеркой и часто помогая классным дамам, Аполония с ужасом наблюдала выкрутасы младшей сестрицы. На ней были опробованы новые методы воспитания. Ничего не выходило. Ребенок был совершенно неуправляем.

– Но что же делать? – горестно вздыхала и разводила руками Аделия в приемные дни, когда ей в очередной раз говорили о безобразном поведении сестры. – Она самая маленькая, ей меньше всего досталось любви! Но ничего, я заберу ее к себе после выпуска!