Читаем Исповедь авантюристки полностью

Однажды Сердюков, к немалому своему удивлению, получил от кузена приглашение на свадьбу. Это было столь неожиданно, что Константин Митрофанович не поверил собственным глазам и поначалу решил, что это розыгрыш. Андрей хоть и служил инспектором классов, но не утратил детских ребячеств и иногда позволял себе разные милые шутки и весьма легкомысленное поведение: то на велосипед вскочит, то снимет обувь и бредет босиком по лужам и смеется громко и беззаботно, словно дитя. Впрочем, все вольности он допускал только вне стен почтенного учебного заведения.

Однако на сей раз это не был розыгрыш, и церемония состоялась. Сердюков поначалу чрезвычайно конфузился невесты, совсем молоденькой барышни, недавней ученицы Хорошевского. «И как это его угораздило?» – недоумевал Константин Митрофанович. Сердюкова удручало, что теперь молодая жена займет его место в жизни товарища, что у него теперь не будет возможности навещать Андрея запросто, как бывало, и проводить с ним время, ничем себя не обременяя.

Невеста поначалу тоже настороженно отнеслась к угрюмому и несимпатичному родственнику, долговязому, белобрысому и молчаливому. Но молодая жена не хотела менять жизнь мужа по своему разумению. Она уважала его и полагала, что если Андрюша любит своего родственника и относится к нему не только как к родне, но и как к доброму товарищу, значит, и она будет принимать его радушно. Прошло немного времени, и постепенно неловкость первого узнавания и привыкания прошла, и Сердюков снова стал приходить в дом кузена, но только теперь он шел туда не только к нему, но и к ней.

Надо отметить, что женщин следователь побаивался и сторонился. У него никогда не складывалось с ними романтических отношений. Он не умел ухаживать, казался неуклюжим. Всегда затянутый в форменный сюртук, с сосредоточенным выражением лица погруженный в свои думы, он не производил впечатления завидного жениха. По роду службы, сталкиваясь с мошенниками и убийцами, он с печалью и отвращением убеждался в том, что женщины на этом поприще иногда превосходят мужчин.

Когда он познакомился с новой родственницей, то первое, что поразило его, это ее улыбка, ясная, открытая, светлая. Именно с такой улыбкой она однажды встретила его в своем доме. Андрея не было, он задержался на службе. Сердюков, усталый и замотанный, присел за чайный стол и в ожидании хозяина принялся коротать время в беседах с его женой. Вернее, говорила почти только она. Весело, непринужденно и с любовью она рассказывала о муже, его заботах. При этом от гостя не требовалось, чтобы он поддакивал, кивал головой или еще как-нибудь участвовал в разговоре. Сердюков молча отхлебывал чай. Но через полчаса он с удивлением заметил, что от этого милого щебетания у него на душе стало тепло и светло. Такое чувство бывает, когда ранним летним утром выходишь из сумрачного дома на яркое, но еще не жаркое солнце.

Аполония участливо смотрела на гостя, но без унизительной жалости к одинокому и неустроенному человеку. Это было доброе участие родственной души. Глядя в ее глаза, которые лучились счастьем и любовью, Константин Митрофанович в первый раз в жизни позавидовал товарищу, по-хорошему позавидовал. Любовь и тепло царили в доме Хорошевских. Такое редко встретишь. Работая в полиции, следователь часто сталкивался с темной стороной человеческих отношений: измена, предательство, ненависть, обман, ложь, подлость, тупая и слепая ревность – всего не перечесть. Аполония была мила и искренна. Она улыбалась всем телом: серыми глазами, чуть пухлыми губами, милыми ямочками на розовых щечках. И даже складочки на круглых локотках – и те улыбались гостю.

Потом пришел Андрей, большой, шумный, как медведь. Зажив семейной жизнью, он быстро пополнел на жениных обедах и стал еще крупнее. Оба высокие, рослые, Хорошевские чудесно смотрелись рядом. Оба страстно любили покушать и предавались этому занятию с особым удовольствием. Сердюкова потчевали до отвала, так, что он вынужден был расстегнуть пуговицы своего сюртука, затем снять его и расстегнуть ворот рубашки.

Придя домой, в свою холодную холостяцкую квартиру, он долго не мог заснуть, все ворочался, вставал, ходил из угла в угол. Что же с ним приключилось, неужели он так объелся? Увы, вовсе не перекормленный желудок не давал ему покоя. Перед его взором по-прежнему сияли лучистые глаза жены кузена, ее мягкая улыбка. Боже, как ему в жизни не хватало именно такой улыбки, которая согревала бы его своим светом! Вероятно, так смотрела на него покойная маменька, которую он плохо помнил.

Сердюков замычал и бросился на постель, устыдившись сам себя. «Ишь чего удумал! Не сметь! Не сметь!» – приказал он себе тогда. И не смел, не смел лишний раз показываться в дорогом ему доме. Так, совсем изредка, когда уж совсем становилось тоскливо и одиноко, приходил он погреться у доброго огня семейной любви Хорошевских.