– Ну-с, товарищ Левицкий, – с профессиональной приветливостью заговорил доктор на русском языке, – вы, оказывается, стреляный воробей.

Левицкий почувствовал, что доктор наклоняется над ним, и даже смутно видел его силуэт.

– Любой человек вашего возраста не выдержал бы подобных испытаний. Господи, пробыть столько времени в том аду, среди разъяренных лошадей… Да девятнадцать человек из двадцати скончались бы прямо на операционном столе.

Левицкий знал, что последует за этими словами, – и точно, вспышка боли пронзила его уцелевший глаз. Секундой позже доктор щелкнул выключателем медицинского фонарика. Но конвульсия боли, вызванной резким светом, еще долго отзывалась в голове Левицкого.

– Его состояние стабильно? – Голос второго вошедшего в палату был моложе и жестче.

– Да, комиссар. Теперь стабильно.

– Через какое время он будет транспортабелен?

– Недели через две. Но лучше через месяц.

– Вы уверены в этом, доктор?

– Вполне. Не годится совершать такого рода ошибки.

– Хорошо. Значит, месяц.

– Договорились.

– Да. Теперь оставьте нас.

– Имейте в виду, он еще очень слаб, комиссар.

– Я не буду волновать его.

Левицкий услышал, как доктор выходит из комнаты. Какое-то время прошло в молчании. Напряженно вслушиваясь, Левицкий различал дыхание этого второго. Он устремил взгляд своего единственного глаза в молочно-мутное пятно потолка.

Наконец посетитель заговорил.

– Ну, уважаемый Эммануэль Иванович, ваши друзья со Знаменской шлют вам привет. Вы стали важной птицей. «Надо сделать все возможное, чтобы спасти такого человека», – приказали они мне. Но простите, я забыл представиться. Павел Валентинович Романов, Главное разведывательное управление. Капитан-лейтенант. Хотя, не скрою, я молод для такого чина.

Он сделал паузу, ожидая ответа. Левицкий молчал, и молодой человек продолжил:

– Вы, может быть, скажете, что моя гордость меня погубит. И будете правы. – Он сочно рассмеялся. – Что потешит гордость вашу.

Левицкий продолжал хранить молчание.

– Итак, мне известно о вас все, в то время как вы почти ничего не знаете обо мне. Но я не стану утомлять вас, сообщая полный список моих достижений. Могу только сказать, – при этих словах в речь молодого человека вкрались жесткие нотки, – что если вы – прошлое нашей партии, то я – ее будущее.

Он с важностью прошелся по комнате и направился к окну. Левицкий проводил взглядом неясный силуэт. Всего лишь темное расплывчатое пятно на белом фоне пространства.

– Прекрасный вид! Эта гора – само величие. Конечно, не так красива, как наш Кавказ, но тем не менее прекрасна. Прямо мурашки бегут по спине, Эммануэль Иванович. А своей палатой вы довольны? Здесь удобно? Лучшая в этом госпитале. Вы знаете, кто этот доктор? Московская знаменитость, стажировался в Лондоне. Никакой вшивой советской медицины для такого человека, как наш дорогой Эммануэль Иванович Левицкий. Нет! Не для того мы сражались! Только лучшие западные светила!

Капитан-лейтенант снова рассмеялся.

– Ну что ж, Иваныч, – обратился он к Левицкому с той интимностью, которая обычна лишь для членов одной семьи, – мне пора. Но я завтра же вернусь и буду приходить каждый день, пока вы не поправитесь. И не наберетесь сил для далекого путешествия. Я буду присматривать за вами, как за ребенком, и заботиться о вас, как о матери.

Левицкий, разъяренный, мог только молчать и смотреть на него единственным глазом.

– Почему, может быть, спросите вы? – улыбался Романов. – Потому, что получил приказ от самого Хозяина. Старый ваш соратник по революции, товарищ Коба лично интересовался этим делом. Я, можно сказать, персонально представляю его здесь. Коба хочет видеть вас в Москве здоровым и невредимым. На родной земле матушки-России.

Он ниже склонился над стариком и закончил мысль, прежде чем выйти из палаты:

– Чтобы казнить вас.

41

Ночной поезд на Париж

Уже смеркалось, когда поезд стал приближаться к залитому неярким светом угасающего дня приморскому городишке, в тиши и безлюдье спускавшемуся к морю. Флорри, прильнув к вагонному окну, следил за тем, как они подъезжали к небольшому станционному домику, расположенному чуть повыше городка. Полустершаяся надпись гласила: «Порт-Боу».

– Господи, даже не верится, что мы наконец-то добрались, – с внезапным приливом волнения произнес Флорри. – Сильвия, посмотри сюда, тебе прежде встречалось что-нибудь, что было бы настолько обветшалым, но так радовало взгляд?

Поезд остановился у перрона, и Флорри встал и потянулся за саквояжем, лежавшим в сетке над головой. Через несколько минут они уже выходили из вагона, присоединившись к толпе других пассажиров. Ступив на землю, Флорри глубоко втянул в себя соленый морской воздух, прислушался к крикам птиц, парящих над головами, глянул вперед и увидел, что дорога, по которой они шли, упирается в бетонный барьер, за которым виднелся забор из колючей проволоки. За ним была Франция.

– Смотри, видишь, там стоит поезд? – Он указал туда, куда, минуя ряды колючей проволоки, убегала дорога. – Это, должно быть, ночной на Париж.