Читаем Искупительница полностью

– Меня з-зовут… – она поморщилась, краснея, – Ад-дуке, Ваше Императорское В-величество. М-мой барабан к в‑вашим у-услугам.

Благородные тихо посмеивались за своими веерами. Дайо и Ай Лин замерли, понимая, что на самом деле кроется за этим «подарком». А именно – прямое оскорбление.

Имперские акорины обычно были взрослыми мужчинами в широких изумрудных кафтанах, учившиеся у самых талантливых гриотов империи и сдобренные десятилетиями обучения в Имперской Академии.

Крайне редко акоринами становились женщины, и никогда – заикающиеся девочки.

Она моргнула, глядя на меня. Лицо ее было песочно-коричневого цвета, а глаза – узкие, раскосые. Одеяние было очень простым: по краям ткани торчали нитки. Позже я узнала, что Адуке унаследовала кровь нескольких королевств – изокенка, возможно, метис представителей Олуона и какого-то из более светлокожих королевств, например, Морейо.

Я кивнула ей, игнорируя благородных:

– Где ты родилась, Адуке?

Она переступала с ноги на ногу.

– В О-олоджари, госпожа императрица.

Мое сердце бешено забилось. Я попыталась улыбнуться, чувствуя себя точно так же загнанной в ловушку, как и эта девочка:

– Не волнуйся, – сказала я бодро. – Это не настоящая придворная церемония, всего лишь глупое Пробуждение.

– Она не волнуется, Ваше Императорское Величество. – Улыбка Адебимпе так и лучилась злобной радостью. – Она всегда заикается. Правда, дитя?

Адуке возмущенно набрала в грудь воздуха. Потом быстро взглянула на меня и коснулась отметины на своем лбу:

– С-случился о-обвал. В ш-шахте, когда я б-была м-маленькой. Т-туннель обрушился, и… вот. Я не м-могла говорить какое-то в‑время. А потом, когда я о-очнулась, я звучала в‑вот так.

Мои щеки горели. Благородные буквально тыкали мне в лицо своей властью над жителями Олоджари. Страданиями, которые они все еще могли причинить им, если я продолжу вмешиваться в их дела.

– Мы нашли ее, когда она пела за кузницей, – услужливо вставил один из благородных. – Попрошайничала, на самом деле. У нее даже нет геле.

Он показал на голову Адуке. Большинство олуонских дам никогда не появлялись на публике без своих геле – высоких головных уборов из особым образом сложенной накрахмаленной ткани, говорившей о статусе женщины.

– Н-неправда! – возразила Адуке.

Она развернула свой оранжевый сверток: в жесткую узорчатую ткань оказался завернут потертый барабан в форме песочных часов. Полоски из козьей кожи обрамляли барабан по бокам: их требовалось дергать, меняя тональность звука.

– Моя бабушка была гриотом, – объяснила девочка. – Это ее барабан, н-но я не могла п-позволить себе ф-футляр для него. Т-так что я использую свой г-геле. Ткань накрах-хмалена и оч-очень к-крепкая, и я м-могу привязать его к с-спине, когда я…

Придворные взвыли от смеха: на их руках звенели многочисленные браслеты, плечи тряслись. Адебимпе жадно наблюдала за мной, ожидая моей реакции. Она хотела, чтобы я подскочила, завизжала, как сердитый павлин, затопала ногами и в ярости отослала Адуке прочь.

– Хватит смеяться, – сказала я тихо.

Глаза моей маски под одеянием тускло вспыхнули.

Все благородные в комнате резко замолкли. Некоторые подавились воздухом, словно кто-то выбил его у них из легких. На лицах читалось замешательство. Странное ощущение защекотало мне кожу: в последний раз, когда благородные подчинились мне так быстро, это произошло на Вечере Мира, когда я приказала правителям континента сесть на места. Я до сих пор не знала толком, что тогда случилось… и почему сонгландцы оказались к этому неуязвимы. Но сейчас я была слишком зла, чтобы думать об этом.

Я повернулась к Адуке:

– Сыграй, – велела я.

Послышались перешептывания. Девочка тяжело сглотнула, но положила геле себе на плечо и вытащила изогнутую барабанную палочку из складок своего одеяния. Щелкнув языком, она произнесла традиционную фразу рассказчиков:

– У меня три к-колокольчика во рту, и я н-не лг-гу!

Затем она обхватила барабан поудобнее и начала играть.

Музыка наполнила комнату, эхом отражаясь от потолка. Ее заикание все слабело по мере развития песни, пока не исчезло совсем. Могли пройти часы, а я бы даже не заметила.

Сначала Адуке пела о моем помазании: о дне, когда в Детском Дворце бушевал пожар. Ее голос взлетал высокими трелями, изображая крики перепуганных кандидатов; она барабанила пальцами, имитируя треск огня, когда я вытаскивала Дайо на своей спине из горящей спальни.

Она била в барабан с обеих сторон, изображая шум и хаос, поднявшиеся в толпе, когда я отменила Указ о Единстве на каждом языке Аритсара.

Она качалась, стонала и монотонно читала нараспев о том, как я мчалась с горы Сагимсан: о моем окровавленном и наполовину исчезнувшем теле, о грохоте, с которым распахнулись двери Имперского Зала, когда я ворвалась туда, приказывая остановить Перемирие.

Наконец песня завершилась. Адуке опустила руку с зажатой в ней палочкой, прекратила раскачиваться.

Никто больше не смеялся.