Читаем Искра в ночи полностью

Лондон готовится к Фестивалю света, и мама пригласила лектора, чтобы он выступил в мэрии и рассказал всем желающим о промышленных нововведениях и производительности механизированного труда. Лектор – старый друг папы и не раз консультировал его, как надо реконструировать фабрику, чтобы она работала эффективнее. Рабочие всем этим недовольны: у многих увеличится длительность рабочего дня, а кто-то жалуется, что в воздухе стало еще больше копоти. Это скучно для всех, кроме папы, чьи глаза загораются энтузиазмом при словах «производительность» и «эффективность».

Мне поручили организационные вопросы: проследить, чтобы подготовили зал, разослать приглашения, уточнить расписание поездов и передать информацию гостям. Порой это утомляет. На прошлой неделе кто-то намазал папины туфли коровьим навозом, когда он оставил их на проходной, переобувшись в рабочие ботинки. Это связано с недовольством то ли условиями труда, то ли загрязнением реки, то ли и тем и другим сразу. Папа не стал ничего выяснять. Вытер туфли носовым платком и пошел по делам как ни в чем не бывало. При всех его недостатках, он человек честный.

У меня только вчера появилась свободная минутка, чтобы наведаться в домик в лесу. Наверное, потому, что теперь я бываю там реже и с долгими перерывами, мелкие перемены сразу бросаются в глаза (стало быть, великан никуда не ушел и даже пытается отремонтировать домик). Он продолжил чинить крышу, хотя мне трудно представить, что эта работа вообще выполнима.

Вчера я ходила в лес дважды. Кое-что принесла в домик: маленький британский флажок, который я тайком забрала с могилы Тедди (святотатство!), стопку журналов, подушки. Сегодня утром я принесла подсвечники (у мамы шесть одинаковых комплектов) и увидела, что великан тоже пытался украсить домик: кувшин в полевыми цветами, несколько маленьких камешков, раковина улитки и еще одна раковина, которую я не узнала.

Великан явно не стремится к общению, и в этом наши желания совпадают. Но мне нравится это странное ощущение: когда ты одна и в то же время как будто и не одна.

P. S. Меня отвлек шум за окном, я пошла посмотреть, что там такое. Забудь, что я только что написала. Кажется, я была не права.

23 апреля 1919 года

Дорогая Бет, пишу полулежа в постели. Дом уже просыпается: в кухне ходят, гремят посудой. Сквозь неплотно задернутые занавески в комнату пробивается яркий свет.

Вчера вечером я писала тебе (вложу то письмо в конверт с этим). Было поздно, все уже пошли спать. Сначала мне было слышно, как Вера и Рут разговаривают у себя в комнате, но они быстро затихли. Чуть позже угомонился и Гордон, который что-то мастерил в гостиной для своего школьного проекта. Я писала за столиком у окна и вдруг краем глаза заметила крошечный оранжевый огонек в темноте на лужайке за домом. Приглядевшись получше, я поняла, что это кончик горящей сигареты в чьей-то невидимой руке. Ночь была пасмурной, темной, но вот из сумрака выступил человек, держащий сигарету: это был он, великан. Набросив халат, я на цыпочках спустилась вниз и вышла на лужайку. Он ждал меня у крыльца – темная бесформенная фигура во мраке.

– Что-то случилось? – встревоженно спросила я. – У вас все хорошо?

– Все хорошо, – сказал он и поморщился, словно от боли. – Просто пришел пригласить вас на ужин.

Я посмотрела на луну, показавшуюся в разрыве между плотными облаками.

– Уже почти десять.

– Да.

– Я уже ужинала.

Он просто молча стоял и ждал.

– Кажется, вы говорили, что вам не хочется никого видеть.

Он пожал плечами.

– Когда-то я говорил, что не буду курить. – Его вдруг затрясло, он резко втянул в себя воздух сквозь сжатые зубы и осел на траву. – Сказать по правде, мне просто хотелось отвлечься от боли и мрачных мыслей.

Я опять посмотрела на небо, где тучи вновь затянули луну.

Сон сняло как рукой.

– Хорошо. Я только закончу письмо, это буквально одна минутка. Что мне с собой захватить?

Он приготовил бутылку вина, но в лесном домике не нашлось ни одного бокала. Перед выходом я совершила налет на кухню, взяла булочки, холодную курицу и половину головки сыра, но не подумала о бокалах.

– Придется пить прямо из горлышка, – сказал он.

И мы пили из горлышка, передавая друг другу бутылку.

Я вдруг поняла, что ужасно проголодалась. За едой мы разговаривали. Он расспрашивал меня о родителях, о фабрике, о моей работе. О себе он рассказывал немного. Родился и вырос в Найтсбридже, его родители – тут он отвел взгляд в сторону – знаменитые ученые-натуралисты, работают в Британском музее, сейчас уехали в длительную экспедицию. Я не верю его рассказам, но мне все равно, правду он говорит или нет. Он явно испытывал сильные боли, и это не то чтобы мешало нашей беседе, но отвлекало обоих. Когда он не ел или пил, он сидел, обхватив себя руками, словно пытался не дать себе развалиться.

– Где вы воевали? – спросила я.

– Деликатный вопрос, вам не кажется? – сказал он. – Если учесть, что я оставил там левое ухо.

Я смутилась и поспешила сменить тему.

– Как вас зовут?

Он улыбнулся.

– Джеймс.