«Что ж, сынок, зверь, которого мы выпустили, издыхает. Это всякому теперь ясно. То, что нам предложили в Версале в 18-м, покажется раем по сравнению с тем, что ждет нас после поражения в этой войне. Налеты продолжаются каждую ночь, но никто теперь не ужасается, не возмущается – уже воспринимаем как данность, в которой учимся существовать. Теперь для нас спуститься в убежище и провести там полночи так же обыденно, как чистить зубы по утрам или доить корову, которой у меня уже и нет. Да, теперь всё наоборот, бомбоубежище ныне привычнее, чем надои. Некоторые уже откровенно психически больны, никто не высыпается, все обозлены на англичан и американцев. По радио их налеты называют не иначе как “террористическими”. Интересно, как английские радиостанции называли наши авианалеты в начале этой войны, неужели тоже террористическими? Выходит, что террористы с двух сторон, а посреди обычный человек. Запуганный, осиротевший, обнищавший. Под бомбами. Фугасными. Зажигательными. Они свистят и сотрясают убежище, в котором в темноте сидит этот человек. А рядом с ним еще один. И еще. И еще… Два дня назад выгорел целый квартал в западной части города. Сутки тушили, да разве огнетушители помогут, когда пылает вся улица? Все пожарные машины угнаны на фронт. Разрушены все дома на Варендорферштрассе, нет больше больницы Святого Франциска, как и железнодорожного вокзала. Впрочем, невелика потеря, поезда и так не ходили – дороги везде разрушены. Весь город в дыму, люди задыхаются, да что поделать: ветра нет, дым не рассеивается, так что воронки от бомб не всегда увидишь, можно и нырнуть. А сейчас весь центр – Домплац и Ибервассеркирхплац – в воронках. Одна из бомб упала прямо на хоры костела на соседней улице, монахов выносили и складывали прямо на мостовой. Не захотели бежать в убежище, на Бога, видать, понадеялись… Может, и прав ты был, сынок, доказывая мне тогда, что Бога нет. Какие еще нужны доказательства, когда я лично вынес молоденького монашка без ног и положил на булыжники. Ноги на хорах остались. С Богом, конечно, плохо выходит, я ведь бегаю в бомбоубежище при костеле Святого Антония – грела меня мысль, что крест сверху убережет. А вчера не успел и в своем подвале пересидел. Так что ты думаешь, сынок? Видать, точно по кресту и наводили. Разворотило подчистую. И помолиться негде: храмы уничтожены. И залить горе нечем: городской винный завод разрушен. И залатать раны негде: клиники разбомблены. И пожаловаться некому: ратуши и суда больше нет. Улицы разворочены, щебнем усыпаны, дома полыхают, стеклом плюясь на мостовые, изрыгают мебель и вещи – это потерявшие всякий разум жильцы рвутся внутрь, чтобы спасти остатки своих пожитков. Редкий дурак потом успевает выбраться из огня, так и мрут с граммофонами в руках. Ничего нельзя достать, наши талоны стали бесполезным мусором. Но мне повезло: на прошлой неделе удалось урвать ящик консервов. Спасибо Дитеру. Его сын Арне передал ему, что солдаты возле казарм будут раздавать припасы, предназначавшиеся для наших войск на фронте,
